vkontakte FB

Рейтинг@Mail.ru

 
afisha-msk.ru

 

Из книги "Земное притяжение"

Об авторе
   
   Геннадий Петрович Веркеенко родился 8 июня 1946 года в городе Бердичев Житомирской области в Украине. С 1948 года его жизнь связана с Брянщиной, где он после переезда родителей с 1955 по 1963 годы учился в Гамалеевской начальной, Валуецкой восьмилетней и Бакланской средней школах Почепского рай-
она Брянской области. Здесь же, в сельской Котляковской восьмилетней школе, началась его трудовая деятельность.
       Получив в 1969 году в Орловском государственном педагогическом институте высшее историческое образование и окончив аспирантуру, Г.П. Веркеенко навсегда связал свою дальнейшую судьбу с Орловским краем. Был заместителем директора технического училища № 29 г. Орла, а с 1975 года работает в Орловском государственном университете, пройдя путь от аспиранта до проректора по научно-исследовательской работе. В настоящее время – профессор кафедры истории России. Геннадий Петрович – Отличник народного просвещения, Почётный работник высшего профессионального образования Российской Федерации, академик Международной педагогической академии, действительный член Академии информатизации образования, награждён медалями и «Золотым знаком» Министерства образования Польши, автор 150 научных трудов; под его руководством подготовлено семь кандидатских и две докторские диссертации, которые успешно защищены.
       В последние годы Геннадий Веркеенко занимается не только научной работой, но и литературным творчеством: он автор книг стихов и прозы: «Ритмы жизни», «Брянские рассказы», «На волнах памяти», «На тропинках жизни» и других.
       Г.П. Веркеенко в настоящее время воспринимается в писательском сообществе как профессионал. Орловский поэт Василий Михайлович Катанов, заслуженный работник культуры, Лауреат всероссийских литературных премий, в рецензии на книгу «Ритмы жизни» за яркие и волнующие строфы в поэзии автора назвал его человеком, «очарованным красотой бытия», а член Союза писателей России Алексей Кондратенко в предисловии к книге «На тропинках жизни» написал, что она получилась «светлой, полной памяти, надежды и житейской мудрости».
       С этим невозможно не согласиться. Добрые, душевные произведения отражают раздумья автора о пережитом, память о тех местах, где он родился, учился и взрослел. Своими произведениями он доносит до читателя любовь к жизни, природе, пишет о Любви, окрыляющей душу. Новая книга автора – «Земное притяжение» – в этом же ряду.

Т. Белевитина,
член Союза журналистов России

Весеннее раздолье
       
       Весна как время года по-разному приходит на село и в город. В городе чуть пригрело солнышко – и сразу тает снег, а через некоторое время и асфальтированные дороги становятся сухими и чистыми. Всё это закономерно и обычно, а вот в посёлке, где я жил, хотя весна и наступала медленно, но каждый весенний день приносил новые ожидания чего-то необычного, что могло бы сильно изменить устоявшийся ритм жизни. В первую очередь, это было время, когда пробуждалось и менялось само состояние души человека, пережившего нелёгкую, долгую, холодную, хотя и сказочно красивую, снежную зиму. Перемены особенно были заметны по старикам, которые покряхтывая спускались со своих печей-лежанок, где не слезая пережили холода, лишь изредка выходя во двор. С надеждой на то, что с наступлением тёплых дней им удастся пожить на этом свете ещё какое-то время. Из домов они выходили, щурясь от ярких лучей весеннего солнца, слегка прикрывая ладонями глаза, не совсем веря, что пришло тепло.
       Зимы были суровые и голодные не только для людей, но и для скота. Запомнились случаи, когда от голода коровы не могли сами подняться и встать на ноги. Их по весне – а это были пятидесятые годы прошлого века – поднимали верёвками, пропущенными под брюхом, помогая им выжить. А если корова, обессилев, ложилась, то встать уже не могла. Это происходило не только на домашних подворьях, но и в колхозных коровниках и конюшнях. Многие из коров, быков, да и коней тоже не доживали до весны.
       Мы, дети, часто отсиживались на печках, не имея тёплой одежды, чтобы постоянно выходить из дома. Тяжёлое это было время. После опустошительной войны хозяйства только-только начинали подниматься из разрухи. Народ не говорил об этом вслух, не отзывался плохо и о руководящей власти, терпел, жил как мог, помня, что во время войны было ещё труднее.
       Важное место в жизни односельчан занимала подготовка инвентаря для весенних полевых работ. Это были и плуги, и бороны. С детства у меня в памяти сохранились воспоминания, когда весной 1953 года к нам в Заречье привезли старый трактор. У него были металлические колёса с шипами по периметру. По-моему, этот трактор был один из серии «Фордзон-Путиловцев», которые выпускались в стране с 1924 года. Приехал на нём в посёлок наш односельчанин, работавший в то время в районной МТС. По его словам, когда он узнал, что трактор списывают за износ, то попросил, чтобы его отправили в Заречье, где на нём он помогал бы односельчанам в весеннюю страду пахать огороды. И это у него получилось.
       Для людей, у которых не было ни радио, ни телевизоров, это было событием. Собираясь вместе, люди рассказывали новости, услышанные в других деревнях, прочитанные кем-то в газетах, которые из-за плохих зимних дорог и надвигающейся весенней распутицы поступали в посёлок с недельным опозданием. К этому времени из газет просочились слухи и тревожные вести о грядущих переменах в стране. Народ был напуган сообщениями о нестабильности, боялись новой войны. Поэтому посмотреть на приехавшую своим ходом технику на колхозный двор собрались все деревенские мужики, любопытные бабы, и детвора тут как тут… Земляки окружили железное чудо, рассматривая его и рассуждая о нём. Одни говорили, что он заменит двух или трёх волов, потому что сможет тащить двухлемешный плуг, другие гладили руками, обходя его со всех сторон. Ребятня бегала здесь же, влезала на колёса, трогала железный руль...
       Тракторист Трифон, деревенский здоровяк, подстелив свою промасленную фуфайку на металлическое сиденье, восседал на железном коне и осматривал толпу с высоты своего трона, заметно нервничая, что трактор не заводится. Он уже несколько раз спускался вниз, крутил рукоятку. Добровольные помощники, попеременно дергая в разные стороны верёвки, привязанные к ручке, старались завести трактор. Но он так и не заводился. От безысходности кто-то предложил толкнуть его с места, чтобы трактор завести с ходу, но и на этот раз у них ничего не получилось. Решили отдохнуть.
       Закурив папиросы, мужики обратились к отцу как к самому грамотному в поселке человеку:
       – Тимофеич, расскажи нам, что за обстановка в стране? Чего думают наши власти там далеко в Москве? Ты газеты читаешь… Может, и трактор нам не зря прислали?
        Отец, глубоко затянувшись папиросой, не ответил. Помедлив, сказал:
       – Вон идёт к нам почтальон Рая Дебёлая с газетными новостями, сейчас всё и узнаем, а то она больше недели газет не приносила. Жаловалась, что Гнилая разлилась и смыла мосты…
       И действительно, повернувшись, все увидели почтарку, направлявшуюся на колхозный двор. В её походке была какая-то спешка, и народ насторожился в ожидании новостей.
       Подойдя ближе, Рая достала из сумки «Правду», в которой для всех была общая новость. Прочитав её, поняли, что пятого марта 1953 года умер И.В. Сталин. Наступила тишина. И вдруг раздался истошный крик бабы, привыкшей оплакивать и причитать на похоронах:
       – На кого ж ты нас покинул!
        Заглушая её, отчего-то завёлся трактор, с которым продолжал возиться Трифон. Железная машина поехала по колхозному двору, оставляя после себя исковерканную шипами землю… Муж голосящей бабы резким окриком приказал ей замолчать и позвал домой. Она послушно затихла и вместе с ним пошла прочь с колхозного двора. Глядя на них, остальные тоже потянулись к своим подворьям, обсуждая вполголоса газетную новость, забыв о тракторе… К слову сказать, он так и не пригодился, наверное, не зря его списали…
    Наступала дружная весна. Деревенский народ, привыкший жить самостоятельно, собственным п?том добывавший хлеб насущный, не увидел большой беды, которая могла бы прийти после печального известия о кончине вождя. Вернувшись домой, каждый занялся своим хозяйством, готовясь к посевной. Ведь не сработаешь весной, нечего будет осенью собирать. Как у нас говорили старики: «Один весенний день год кормит».
       После суровых морозов с каждым днём становилось теплее. Оседали сугробы. Над тёмными крышами домов поднимался лёгкий пар. По утрам на маленьких лужицах – ещё лёд, а за день тёплые лучи солнца так пригревали остатки снега, что он превращался в звонкие ручейки. Они, словно живые змейки, пробивая себе дорогу, уползали в овраги и реки, сливаясь в бурном потоке весеннего половодья. Казалось, что все деревья с нетерпением ждут тёплых дней, соревнуясь друг с другом в набухании почек. Вербы и ивы первыми распускали свои скромные пушистые соцветия, на которых вовсю трудились пчёлы.
       Дедушка, зная повадки пчёл, после зимних холодов часто заходил в сад, где стояли ульи. По гулу и шуму в них он определял, как пчёлы перезимовали. Радовался, когда, прогревшись, они выползали на прилётную доску. Для их удобства рядом стелил солому, раскладывая так, чтобы пчёлы на ней чувствовали себя уютно, могли опорожнить желудки от скопившихся за зиму отходов, не замерзли бы на сырой холодной земле и не садились на оставшийся снег.
       Дедуля часами наблюдал за ними, часто и меня брал с собой. Было интересно смотреть, как эти маленькие труженики взлетают, расправляя крылышки и проверяя их прочность после зимнего затворничества. Выползая из летков, пчёлы передними лапками чистили свои хоботки, словно умывались. Одни из них осторожно исследовали территорию, другие, посмелее и покрепче, улетали за пыльцой, которая манила весенними запахами с ивы и весенних цветов мать-и-мачехи, лесных первоцветов. В саду от проветриваемых пчёлами ульев едва уловимо пахло мёдом вперемешку с тонким ароматом пробуждающихся вишнёвых почек.     
       Отец в это время проводил ревизию садовых деревьев. Смотрел, насколько они пострадали от морозов, мышей и зайцев. Если некоторые из них погибали, то шёл в лес, находил дерево-дичку яблони или груши, выкапывал и пересаживал в наш сад. Если она приживалась, делал на ней прививку от сортового дерева. Рассаживал поросль от вишен, слив, обрезал ветки смородины. Ранней весной сеяли клевер, засыпая семена в самодельную севалку – лёгкую корзину, сплетенную из соломы косичками в три или четыре ряда, между которыми для большей прочности были пряди пеньки.
       Мой дед пытался передать и мне навыки сева ржи, клевера, проса и конопли. Однажды он вынес из чулана две севалки. Одну из них дал мне, а во вторую засыпал половину ведра семян. После чего повесил севалку на верёвку через плечо на уровне живота и повёл меня в поле. От вспаханного и разрыхлённого бороной края он стал разбрасывать зерно рукой, захватывая определенную площадь. Я шёл, чуть отступив, рядом по полю и отмечал зелёными ветками, где заканчивалось рассеянное зерно. Тимофей Мартынович на глаз определял ширину участка и сколько нужно посевного материала. Когда мы оказывались с ним на другом краю поля, то он насыпал немного семян в мою севалку, и мы менялись ролями.
       – Дождемся всходов и тогда посмотрим, как ты посеял, – безобидно подтрунивал он надо мной, помогая при этом досеять мне до конца полосу, попутно объясняя: как из севалки надо зачерпнуть горсть семян и не просто разбросать, а с силой ударить их о наружную стенку севалки. Семена, ударяясь, веером рассыпались по пашне. Через некоторое время на поле, где я сеял, появились всходы, но с проплешинами на земле.
       – Ничего, – говорил дедушка, – и у тебя хорошо получится… в следующий раз...
       Об этом опыте вспоминаю, когда рассеваю на своем огороде клевер или другие травы…
       Приход весны всегда оглашался разноголосым пением птиц, мелодичным наигрышем капели, а иногда и тонким хрустальным перезвоном падающих с крыш сосулек. Разбиваясь о мёрзлую землю на многочисленные осколки, они искрились алмазной россыпью в лучах весеннего солнца...
       Сначала, после таяния снега, во дворе начинали весело щебетать хлопотливые воробьи: «Чив, чив, чив!». Слышалось: «Жив, жив, жив!», словно радовались, что и они тоже пережили зиму. Синицы, стремглав летая по двору, своими звонкими голосами, как живые колокольчики, дополняли весенний оркестр радостными оттенками. Прогретый первыми тёплыми солнечными лучами двор мы чистили от ненужных веток и соломы, которые появились за зиму. После этого быстрее таял снег, прогревалась земля, а затем, радуя новизной и сочностью красок, появлялась мелкая, словно щетинка, густая травка.
       Первыми вестниками весны, конечно же, были скворцы. Прилетая в свои скворечники, иногда они находили там прижившихся за зиму воробьев. Завязывалась потасовка. Стоял писк, летели пух и перья, никто не хотел уступать место в домике. Но в большинстве случаев, к нашей радости, победу одерживали скворцы, заставляя воробьёв ретироваться. Их попытки вернуть назад своё жилище заканчивались неудачей. В скворечниках селились певучие скворцы, а воробьи делали гнёзда где-нибудь под стрехой.
       В нашем посёлке всегда ждали возвращение птиц, делали для них скворечники. Отец вместе с нами, детьми, мастерил для них несколько домиков. Материал начинал готовить зимой. Во время поездки в лес за дровами, когда попадалась осина с прогнившей сердцевиной, он обязательно оставлял часть такого дерева для скворечника, иногда в нём было дупло, продолбленное дятлом и приспособленное им для гнезда. Отцу оставалось только отрезать осину по размеру, очистить гнилую середину, сделать крышку… и скворечник – готов. Птицы любили такие дуплянки, напоминавшие им естественную среду, и селились в них.
       Однажды, заготавливая дрова зимой, мы нашли осину с дуплом. Распиливая ствол на бревна, увидели, как оттуда посыпались лесные орехи. Ни много ни мало, а собрали почти полведра. Видимо, белка в лесу хранила в дупле свои запасы, а мы нечаянно их нашли. Обрадованные находкой, забрали беличьи орехи себе. Зимним вечером с превеликим удовольствием угощались, немного переживая, что белку оставили без корма. Папа нас успокоил, сказав, что у белки всегда бывает несколько таких кладовых, а там, где спилили дерево, он видел на ветках много засушенных грибов, которые помогут ей перезимовать.
       Изготовленные скворечники закрепляли на берёзах или клёнах рядом с домом и ждали, к кому же первому прилетит скворец. Соревнуясь между собой, хвастались, у кого живут скворцы, а у кого нет. Рассказывали, как они обустраивают, прихорашивают скворечники, таская туда сухие травинки, пёрышки, шерстинки животных… Так происходило каждой весной. Скворцы за нашу заботу платили красивым мелодичным пением, а иногда и шутливым подражанием другим птицам и животным, жившим у нас во дворе. До сего времени висят старые покосившиеся скворечники в лесу на моей родине. Отрадно замечать среди них много новых, сделанных из досок заботливыми руками лесников, охраняющих лесной массив.
       Родители, обсуждая между собой приход весны, радовались, что осталось немного картошки для посадки, есть ещё солёные огурцы и капуста, что все живы и здоровы, и скоро в лесу появятся грибы, различная зелень.
       По тёплой погоде теперь можно будет бегать босиком, хотя в нашей семье ещё было терпимо с обувью. У всех взрослых и подросших детей были валенки или бурки, сшитые мамой из ватина. В других домах, где детей было по десять или одиннадцать человек, как у нашего односельчанина Кириллы Веркеенко и у соседа Василия Метлицкого, зимой не хватало не только еды, но и обуви. Одни валенки были на всех, их одевали по очереди только для выхода на улицу, а от недоедания некоторые дети умирали, не дожив до года.
       Постоянное чувство голода мне приходилось испытывать почти всегда в годы моего детства, отрочества и юности. Семья была не из маленьких, на всех вдоволь не хватало полноценного питания, да и взять его по большому счету было неоткуда. Поэтому при первых тёплых весенних днях мы радовались витаминам, росшим рядом. Бери, не ленись! От медового запаха, исходившего от цветущей ивы и других медоносов, слегка кружилась голова. Стряхнув с ветки жужжавших пчел, собиравших пыльцу, мы срывали «котики» – распустившиеся почки – и высасывали нектар, чувствуя приятный медовый вкус во рту. От этих «котиков» уголки рта были жёлтыми, словно у птенцов-желторотиков. Рвали зелёные острые листочки козельца, напоминающие вкус щавеля, аппетитно отправляя их в рот. Когда весна была немного затяжной и зелень долго не пробивалась, мама нас отправляла на колхозное поле собирать прошлогоднюю картошку, случайно оставшуюся неубранной. Ковыряясь в земле, можно было набрать с полведра мёрзлых картофелин, обмазанных грязью (у нас называли их «тошнотиками»). Они источали неприятный запах гнили, а некоторые, оттаяв, просто расплывались в руках. Собранное промывали в пруду от грязи и приносили домой, за что мама хвалила нас. Эту картошку она хорошо промывала, отделяла лучшие клубни для приготовления оладьев, (горячими он были съедобны), а похуже – сушила, а затем, измельчая, добавляла в корм скоту.
       Март – весна, она будто вздох земли после долгой зимы. В начале месяца солнце сквозь стекло в оконной раме, отражаясь на половицах солнечными зайчиками, манило тёплыми лучами на улицу, хотя с раннего утра и почти до обеда там было ещё не по-весеннему морозно. Холод сохранялся в тени деревьев, а на южной стороне двора, не освещённой солнцем, лежал снег. На крыше дома, с солнечной стороны, словно стеклянные гирлянды, висели сосульки. Разные по величине и длине, толстые у основания, как фантастические пики, не похожие друг на друга, а после ночных заморозков в матовой дымке бархатного инея, они привлекали наше внимание. Когда солнце начинало подниматься выше и выше, освещая двор и крышу, то постепенно сосульки сбрасывали с себя этот матовый белый полог изморози и начинали струиться мелкими каплями от основания к кончику, образуя сверкающую всеми цветами радуги кап?ль.
       Взяв в руку палку, а чаще коромысло, с которым ходил за водой, и, дотянувшись им до крыши, с победным криком бежал, сбивая ряды остроконечных длинных сосулек. Некоторые из них были настолько крепкими, что, падая, не разбивались, а только переламывались пополам. Глядя на поверженные «карамелины», возникало желание попробовать их на вкус. Выбирал с тонким кончиком и с удовольствием начинал её лизать или сосать, словно это был кусочек мороженого. Язык от такой ледышки сразу терял чувствительность. Вкуса не было, на языке оставалась ледяная прохлада чистой, словно из родника, воды. Если мама заставала за таким занятием, то обязательно ругала, мол, от холодного льда можно заболеть.
       Кап?ль с сосулек, звонко ударяясь о мерзлую наледь внизу у заваленки дома, к вечеру образовывала круглые ямки, наполненные прозрачной водой. И звук от падающих капелек воды становился похожим на шлёпанье дождинок о воду, задавая настроение и ритм весеннему снеготаянию. Мы в такие дни подставляли вёдра для сбора воды с крыши для хозяйственных нужд. Воробьи, засидевшись в своих застрехах, купались в этих ванночках, закидывая вверх свои чёрные головки, весело чирикая и хлопая крыльями от удовольствия, порой забывая про кошку, дремавшую поблизости на сухом бревне, приспособленном для сидения во дворе.
       Снег, прогретый лучами солнца, темнел на полях, оседал в лощинах и логах, постепенно таял, заполняя их талой водой. По дорогам с полей бежали ручьи, прибавляя воды в низинах, болотах и постепенно прокладывая себе дорогу, устремлялись к реке. Лёд на водоёмах становился рыхлым, напитывался влагой, проседал, ломался, и начинался ледоход. Река Гнилая, протекавшая через Гамалеевку, разливалась дважды. Первый раз, когда бурно таял снег в окрестностях полей, в оврагах, а второй раз, когда солнце растапливало снег, лежавший в лесу под деревьями.
       Вода в окрестных оврагах и ручьях прибывала, отрезая пути, по которым мы ходили в школу. Широкие ручьи несли гулкие потоки воды у деревенского кладбища, на Широком логу, перекрывая дороги в соседние деревни и в Гамалеевскую школу. Чтобы ручьи были более глубокими и нам не надо было бы идти в школу, мы брали лопаты, палки и пропружали их, помогая воде размывать дорогу. Бегая у ручья, в сапогах заходили в его поток. Медленно двигаясь, ощущали, как его течение встречает наши ноги, сжимает голенища, словно живое, гладит их, создавая завихрения. Двигаться надо было осторожно, чтобы, поскользнувшись, не упасть и не залить воды через край, хотя каждый из нас старался зайти поглубже, хвастаясь сноровкой друг перед другом. Сколько было случаев со мной, что, засмотревшись или оступившись, набирал полные сапоги ледяной воды. Тогда, выбравшись на берег и найдя подходящее место, разувался и выливал воду. Как мог, отжимал портянки и вновь наворачивал их на ноги, обуваясь в мокрые сапоги. Переобуваться домой не ходил, всё равно было не во что, да и за промокшие ноги получил бы взбучку от родителей.
       Там, где ручьи были не такими мощными, мы пускали по ним самодельные кораблики. Готовили их из сосновой коры, выбирая её толщиной около трёх сантиметров. Каждый из нас вырезал перочинным ножичком форму лодки, носовую и кормовую часть, внутреннее пространство с перемычкой для сидения. На нос лодки крепили флаг из кусочка ткани, иногда он был наподобие пиратского, и дополнительно из куска газеты на палочке закрепляли парус. Лодка у каждого мальчишки была своя. Готовые к плаванью, разных размеров и форм, их пускали по течению. Корабликов было много, следили, чей дальше проплывет через водопады и завихрения, тот лучший капитан. Бежали за плывущими судёнышками вдоль ручья, перегоняя друг друга, порой спотыкаясь и падая на радость сверстникам. Помню, как мой кораблик плыл прямо на солнце по журчащей, рябящей и искрящейся дорожке, от которой в глазах всё сверкало и переливалось, даже не помогало прищуривание глаз. Как же я был счастлив, когда моё судёнышко, не перевернувшись и не потерпев кораблекрушения, первым приплывало в наш зареченский пруд!
       Самые удачливые лодочки попадали именно туда. И мы с волнением ждали, когда же волной от ветра прибьёт нашу флотилию к берегу. Ходили по побережью, и каждый искал свой кораблик, а выловив, бережно оттирали с него тину, чтобы ещё раз пустить по весеннему ручью или сохранить до летних сильных дождей. Домой после таких плаваний-путешествий возвращались промокшие «по самую шею» и, чтобы не простудиться, забирались греться и сушиться на тёплую печку.
       Во время весенней распутицы на пути в Валуец тоже была непреодолимая водная преграда. Рядом с селом на реке раньше построили плотину и небольшую гидроэлектростанцию, вырабатывающую электричество для колхозной фермы. Одновременно она освещала школу и деревенские дома. Плотина была около километра длиной, но во время весеннего паводка по ней нельзя было перейти на другой берег. Вода переливалась через верх, размывала дорогу и делала её непроезжей. Учащиеся школы, в том числе и я, укрепляя переправу, забивали по весне в болотистую землю ракитовые колья, они со временем пускали корни и превращались в деревья. Но и это не спасало дорогу от весенней стихии.
       Очень сложно было переправляться и из посёлка Первомайский в село Баклань. Пологий берег рядом с мостом, где был переезд, первым подтапливался водой. Из Баклани и обратно на лодках перевозили доярок, рабочих, а детей, чтобы не рисковать, брать не всегда хотели. Если же обходить реку ниже по течению, в Михновке, то в половодье и там все мосты и пешеходные кладки затапливались, а после наводнения всегда требовали ремонта, его проводили только летом, «по теплу». В такие дни через переправы односельчане старались в одиночку не переходить, боялись сорваться в воду. Время бездорожья продолжалась около двух недель.   В лес без необходимости не ходили, а если случалось, то пробирались вдоль леса едва заметными и уже просохшими тропками.
       На ранних скудных весенних проталинах, недалеко от Шубкина Наддатка, появлялись первые грачи. В поисках съестного птицы важно ходили по полю в чёрных фраках и оглашали окрестности своим «кар-кар-кар». Долго они у нас не задерживались, улетали куда-то дальше.
       Днём на солнышке, особенно с подветренной стороны, заметно теплело. Вокруг нашего дома была завалинка (насыпь утрамбованной земли высотой сорок сантиметров и шириной около полуметра), дополнительно утеплявшая дом в холодное время года. С западной солнечной стороны, прямо под окнами, лежало большое толстое бревно, выполняющее роль скамейки. Подстелив фуфайки, мы гурьбой садились на него, уже слегка просохшее от весенней влаги, и весело проводили время.
       После таяния снега во дворе и на пригорках грязи было мало. Песчаная почва хорошо впитывала влагу, а лишняя вода ручьями стекала в сторону дедушкиной усадьбы и далее в огороды. В семье всегда были разговоры о том, чтобы весенняя вода долго там не задерживалась и не образовывала большие вымочины. Часто край нашего огорода при весеннем паводке всё же попадал в оттоп. Для отвода лишней воды мы копали канавки, словно маленькие арыки.
       Чтобы двор быстрее просыхал, скалывали ломом, топорами и лопатами слежавшийся на южной стороне двора лёд и снег, разбрасывая их на солнечные места. Домашние куры, видя нашу возню, в такие дни, осматриваясь, выходили из курятника, важно прохаживались рядом. Попеременно кудахтая и взмахивая крыльями, словно распрямляя их после зимних холодов, они не переставали копаться на первых проталинах, ища червячков. Петух, вскинув голову и гордо выпятив грудь, вышагивал по тропинке во дворе, перекликаясь своим ку-ка-ре-ку с соседними петухами и заглушая всё вокруг. Если этого устрашения было для его соперников мало, то он забирался на забор и, громко хлопая крыльями, кукарекал с высоты, пугая не только их, но и домашних котов, выяснявших свои отношения у забора… Они, злобно сверкнув глазами на петуха, прекращали свой заунывный кошачий концерт и убегали восвояси.
       Первым сухим пригорком в Заречье после таяния снега было место на бугре у кладбища. Здесь с наступлением тёплых дней дети собирались поиграть. Берёзовая роща хорошо защищала бугор от ветра с северной и северо-восточной стороны. Сюда в солнечный день по первой весенней травке выпускали со двора домашний скот: овец, коз и коров, – чтобы животные немного привыкли к свободе после долгой зимовки в стойле. Каждая хозяйка накануне чистила корову. К весне у них начиналась линька шерсти, и её чесали специальной щёткой:
вычищали сор от пыльного сена, скопившийся между рогов на кичке коровы или тёлочки, отдирали с боков и с ног слежавшуюся грязную шерсть вместе с приставшим к ней навозом, оголяя розоватую кожу с едва приметным молодым подшёрстком. После такого прихорашивания выпускали застоявшийся за долгую зиму скот на горку.
       Коровы нахлынувшей свободы пугались, округляя свои тёмные, как маслины, глаза, подходя, тревожно обнюхивали друг друга, распуская слюни, с шумом втягивали воздух ноздрями. После долгого стояния в сарае, куда лучи солнца не проникали даже днем, их, вероятно, ослеплял солнечный свет.
       Овцы, в отличие от вычищенных коров, по цвету были грязно-белыми, с пожелтевшей и свалявшейся за зиму на боках шерстью. Быстро освоившись на лужайке, сбившись в небольшие кучки, они накидывались на чуть заметную, только-только пробивавшуюся зелёную травку, сторонясь коров. Ещё не пришло время их стрижки, поэтому они были такими неопрятными. Только с наступлением устойчивых теплых дней им состригали зимние шубы. Козы на всё происходящее взирали бесстрастно и важно трясли своими бородами, выбирая на земле мелкие веточки и траву на возвышающихся над землёй кочках. Ягнята и козлята, видя впервые всё вокруг, радовались простору и свободе, беззаботно прыгали взад и вперед вдоль стада, тряся кучерявыми хвостиками, норовя попасть под ноги взбудораженным их неугомонностью коровам.
       Это был по-своему праздничный день. Хозяйки повязывали на головы белые цветастые платки, одевали короткие, чуть ниже п?яса, куртки или фуфайки, из-под которых были видны юбки или платья. Украшали всё это нарядные фартуки с карманами; на ногах была облегчённая для весны обувь, чаще всего – резиновые калоши или войлочные боты. В руках у каждой селянки обязательно – деревянная палка, ею они подгоняли, выпроваживая со двора корову, овец и коз. Одновременно она была и опорой при ходьбе. Мама была не исключением, только платок на её голове был собственной работы, пушистый, совершенно белый, отделанный по краям бахромой, спускавшейся до плеч. Одевалась она в свою любимую плюшку, отливавшую на солнце чёрным бархатным блеском. Нежный румянец от весенней прохлады играл на её щеках, она с прищуром лукаво смотрела на играющих ягнят и козлят.
       В эти дни следы домашних животных после первого их выпаса были видны повсюду. Овцы и козы, почесавшись о забор или кол, оставляли неровные клоки шерсти, свисавшие жёлтыми или чёрными прядями, а коровы после линьки оставляли короткие ворсистые пучки разнообразного окраса на старых репьях и на ветках кустарника. И пока живность привыкала к весеннему раздолью, природа готовила им всё новые и новые перемены.
       С каждым днём становилось всё теплее и теплее. На берёзах постепенно набухали коричневатые, слегка клейкие почки. Во дворе дома было совсем сухо, а в лесу кое-где ещё лежал снег. Отец не спешил убирать со двора сани. Отправляясь в это время за дровами, часто колебался, во что запрягать лошадь: в телегу, чтобы удобно было доехать до леса, или в сани, в которых легче ехать по подмерзшей земле и остаткам снега. Иногда, не найдя ответа, до леса ехал на телеге, а потом – на санях.
       На прогретый весенним солнцем Бугор выходили посудачить и стар и млад, а молодёжь собиралась поиграть в лапту. Хотелось показать перед девчонками свою ловкость. Из-за простых правил играть в лапту могли все от мала до велика. Разбивались на две команды. Первая – владела мячом и выбивала его в поле. Вторая – «водила» в поле, через которое надо было пробежать на противоположную сторону, и старалась засалить мячом игрока первой команды. Бежать надо было после выбивания мяча гилкой (палкой).
       Его подбрасывал вверх перед гилкой игрок первой команды. Чем сильнее и дальше выбивали, тем больше было шансов пробежать через поле и не быть засаленным. Если это не удавалось, игра переходила к другой команде…
       Мяч вырез?ли из мягкого куска каучука или из твердой резиновой шины. Некоторые так сильно били по мячу, что он улетал до болота, прямо к зареченскому кладбищу.
       Весенние забавы лаптой не ограничивались, были очень разнообразными. Ребятишки помладше играли на взгорке в ножички. Очерчивали на земле круг, разбивали его на части. Каждый игрок стоял на своем участке, и, держа нож за лезвие, с размаху втыкал его в землю чужака, отрезая столько земли от его сегмента, сколько «отрежет» воткнутый в землю нож. Порой игроку приходилось оставаться на кончиках пальцев ноги, чтобы удерживать свою территорию.
       Ещё играли в скачки. Чертили квадрат размером около метра. В центр укладывали скач?к – кусок круглой палки диаметром около двух сантиметров, который был оструган, словно карандаш, с двух сторон. В эту игру можно было играть вдвоём или б?льшим количеством игроков. Мерялись по палке: кому первому бить, а кому водить в поле. Брали палку, как правило, длиной около метра, обхватывали кистью и зажимали, крепко удерживая, следующий перехватывал рядом с рукой предыдущего и так до верха. Чей кулак верхний, тот первый и бил по скачку. Иногда при розыгрыше первенства оставался маленький кончик сверху, и желающий быть первым, цепляясь за него, должен был удержать палку на весу, показывая, что он держит её последний. Победитель брал в руку биту и бил по кончику скачка. Тот от удара подскакивал в воздух, и здесь игрок, изловчившись, вновь бил по нему на лету, посылая скачок своим ударом подальше от квадрата. Второй игрок, наблюдавший за ударом, находил его и старался с расстояния, где он упал, закинуть назад в квадрат. Если у него это не получалось, то первый игрок вновь проделывал такие же удары, но с того места, куда упал скачок, до тех пор, пока водивший не приблизится к квадрату и не попадет в него скачком. После этого игроки менялись ролями. Если участников было больше, то по палке мерялись, кто бьет битой первый, кто – второй.
       Играли и в выбивалки. Игроков должно было быть не менее трёх. Эту игру очень любили девочки. Чертили разграничительные линии на расстоянии около десяти метров одна от другой. За каждой чертой становилось по одному человеку, они перебрасывали мяч, желательно небольшого размера, и старались попасть им в третьего участника игры, который стоял посередине или ближе к тому, у которого не было мяча. Если бросавший промазывал, то с противоположной стороны поля второй игрок, ловя мяч, опять бил в бегающего по полю участника. Так бросали до тех пор, пока кто-то в него не попадет мячом и не займёт его место. Если игравший на середине поля был ловким и, уворачиваясь, мог ещё и поймать его, то ему зачитывалось лишнее очко, позволявшее пропустить одно своё поражение.
       Играя в «жигало», чертили на земле круг. В него становились участники, а в них бросали мячом, стараясь выбить. Находившиеся в круге – уворачивались, но всё равно их по одному выбывали из игры. Побеждал тот, кто оставался последним в круге.
       Красивая игра была в хоровод или ручейки, любимейшая среди взрослых парней и девушек. Заключалась в том, что можно было прилюдно взяться за руки парню и девушке. Играющие, держась за руки, поднимали их вверх, образовывая коридор. Один из участников, проходя через него, выбирал себе понравившегося партнера или партнершу и вёл в конец этого хоровода. Оставшийся в одиночестве тоже проходил через коридор и выбирал себе пару. Ручеёк словно живой постоянно двигался.
       Было особенно интересно играть, когда молодые люди симпатизировали друг другу. При мысли, что можно взять за руку самую красивую девушку, разлучив её с бойким парнем, темнело в глазах. Проходя согнувшись через хоровод, видя только обувь да подолы юбок, боялись ошибиться и найти не свою девчонку. Сердце волновалось, когда она выбирала тебя и замирало, когда её уводил другой кавалер.
       По весне на заросших болотах и в лесу часто играли в прятки, хоронясь за деревьями, в кустах или просто в оврагах. А ещё в жмурки, когда одному из участников завязывали глаза, а все остальные кружили вокруг него, хлопая в ладоши и шумя. Он пытался поймать или коснуться бегающих вокруг игроков, вызывая писк, визг и смех. И когда это ему удавалось, то роли менялись, и уже «засаленному» завязывали глаза. Игра вновь продолжалась.
       Очень простой была игра в сигучку. Сигучкой она называлась от слова сигать. Она требовала сигучести (или прыгучести) участников. Собиралась компания ребят. Выбрав на земле место посуше, складывали на него свои школьные сумки, верхнюю одежду, образуя кучу. А затем перепрыгивали через этот ворох одежды и сумок. Тот, кто цеплял кучу, разбрасывая вещи, считался проигравшим и под свист и улюлюканье выбывал из игры. Проявивший сноровку считался победителем, и им все восхищались.
       Деревенские парни могли предложить друг другу померяться силой, или, как говорили у нас в посёлке, побороться. Помню, как Лёник Изотов и здоровяк Кирилла не дрались, а именно боролись, тиская и катаясь по траве, норовя положить друг друга на обе лопатки, то есть плотно прижать спиной к земле, что означало полную победу.
       Показать свою удаль могли все мальчишки в одной из наших основных игр – игре в войну. Для послевоенных подростков великая битва была свежа в памяти своими бедами и невзгодами, о них постоянно говорили в семьях. Правил в этой игре никаких не было, в ней участвовали все собравшиеся, но готовились к ней заранее: выпиливали самодельные пулемёты, гранаты, пистолеты, некоторые приносили свои пропикачи (заклёпанные с одной стороны медные трубки и закреплённые на деревянной рукоятке). Повесить этот «наган» на пояс мог только «командир».
       Фантазии подростков позволяли изобретать и другое «вооружение»: самодельные луки со стрелами, как в древние времена. Готовили их сами из гибкой лозы или побега молодого дуба. Натягивали тетиву из просмолённой суровой нитки. На стрелы, из побегов лозы или орешника, крепили металлические наконечники, сделанные из жестяной банки. Но особую гордость вызывало боевое обезвреженное оружие, найденное в окопах.
       Делились на две команды: естественно, на русских и немцев. Места выбирали, где можно хорошо укрыться от «противника»: в густых зарослях мелких кустарников, росших по берегам пруда, в углублениях между кочками, в густой осоке, старались прижаться к большому толстому дереву или забраться на него и сделаться «невидимым», спрятаться в сарае или на скотном дворе. Договаривались, кто какую территорию будет защищать, кого и как брать в плен и где держать «пленных». По х?ду «военных действий» много придумывали, сами устанавливали правила и потом соблюдали их…
       Было много и других игр-развлечений. Они формировали в детях и подростках ловкость, выносливость, смекалку, стойкость, помогали выжить в трудных деревенских условиях. Неслучайно эти игры передавались из поколения в поколение. Весной они приносили особую радость. Зима со своими морозами уходила, а весна дарила приключения, общение с природой. Можно было не только играть в лесу, но и лакомиться первыми весенними дарами. Это был березовый и кленовый сок, щавель…
       По пути в школу, особенно когда шли в Валуец, собирали дикий чеснок. Рвали не только чесночные стебли, но и выковыривали палками сочную и вкусную белую луковицу. Наевшись такого чеснока, приходили в класс на занятия. Через несколько минут он наполнялся таким плотным запахом, что одна молодая учительница однажды не смогла даже вести урок и покинула класс.
       После этого случая мы старались собирать по дороге в школу баранчики, сладковатые на вкус, пахнущие весенней свежестью. Были они особенно нежными, когда только начинали распускать жёлтые на тонком стебельке колокольчики. Съедобной была ножка первоцвета, держащая соцветие, и то до определенного времени, пока цветок полностью не распускался. Позднее его цветоножка становилась грубой, жёсткой, словно высохшая трава, и была уже непригодной к еде. Первоцвет издревле считается лечебным растением. Съедобными были и листья, собранные во время цветения. Баранчиками они названы из-за свойства стебелька. Если у сорванного основания расщепить его на две части, а потом подержать во рту, несколько раз вынимая, то каждая частичка расщеплённой ножки закручивалась, словно бараньи рожки.
       Своеобразным вкусом со смолистым запахом обладали молодые побеги сосны, их мы с удовольствием         ели, как и березовые серёжки, когда они становились жёлто-зелеными, упругими, не успевшими расслоиться при созревании. И хотя они были безвкусными, всё равно легко утоляли голод. Неплохой для еды считалась трава – хлебное дерево, её толстые листья тоже собирали и ели.
       Аппетитной в лесу казалась заячья картошка, её клубни напоминали белые фасолевые зёрна, внутри рассыпчатые, слегка рыхлые, словно вата или разварившаяся молодая картошка. Собирали сыроежки и, очистив от травы и соринок, отправляли в рот прямо в лесу. Белые или зелёные, они приходились нам по вкусу, ими мы заедали красные сыроежки, которые обжигали рот горечью. Лисички тоже ели без горячей обработки. Собрав их, приносили домой, пересыпали солью и оставляли в стеклянной банке на ночь. Утром с лисичек стряхивали не растворившуюся соль, и они были готовы к употреблению. Интересно проходили походы гурьбой в лес за птичьими яйцами. Находили на лозе в болотах сорочьи гнёзда и брали яйца для еды, оставляя одно, чтобы птица не покинула свой домик, а неслась дальше. Другие же птицы могли бросить кладку после нашего нашествия, их яйца мы не трогали.
       Это была особая пора весны. Каждая пичуга, возвратившись из далеких, тёплых стран, старалась восстановить старое гнездо или свить новое для своего потомства. Над первыми, едва просохшими проталинами полей, вокруг посёлка, стоял звон от трелей жаворонков. То опускаясь, то поднимаясь ввысь, они словно парили в воздухе, зависая над своими гнёздами.
       Они одними из первых прилетали к нам в канун весеннего деревенского праздника С?роки. Даже если весна была поздней и стояла холодная погода, 22 марта жаворонки обязательно появлялись. Мама по этому поводу пекла в печи из теста птичек, похожих на голосистых певцов. Овальный кусочек теста служил туловищем, по бокам ножом прорезала крылья и пёрышки. Сверху от края лепила головку с гребешком и вытягивала носик. Глазки в тесте намечала углублением от спички или деревянной палочкой, смазывала постным маслом и выпекала в печке. Потом она стелила белую тряпочку в решето и высаживала на неё целый выводок красивых, желтоватых птичек. Они получались румяными и очень вкусными. По дому в этот день пахло праздником, что делало приход весны радостным и торжественным. Каждому в семье доставалась такая пичужка. Я долго не ел свою, мне было очень жаль её, она напоминала мне живых птиц, окружавших нас повсюду.
       На водонапорной башне в посёлке жила семья аистов. Выбрав для гнездования такое высокое место, они не могли скрывать от жителей свои семейные отношения. Проходя мимо, каждый мог видеть, как аисты устраивают гнездо, принося и укладывая тонкие ветки. Как сидит на гнезде самочка, а самец приносит ей с болота лягушек и разную живность, а она в знак приветствия закидывает голову за спину и громко трещит клювом; как, стоя на одной ноге, аист оберегает семейство, наблюдая за гнездом; как птицы носят с болота корм для растущих птенцов и как учат летать уже подросших аистят, сталкивая их с высоты башни. Аистенок, сделав первую попытку полетать самостоятельно, покружив с родителями у башни, благополучно возвращался в родное гнездо.
    В густом бору, на высоких соснах, рядом с посёлком Плоский, строили из тонких палочек гнёзда благородные цапли. Заглянуть в них мы на такой высоте не решались. Вообще-то в этот лес мы не ходили, он пользовался дурной славой. С людьми там происходили разные нехорошие случаи: блудили, терялись, погибали. А вот когда цапли прилетали на Шубкино или Горелое болото, которые были недалеко от их гнездования, за ними было интересно наблюдать. Цапля – крупная птица. Взмахи её крыльев, даже медленные, были слышны издалека. Приземляясь на кромку у воды, она аккуратно складывала их. Опустив голову с длинным клювом, осторожно ступала по воде, стараясь бесшумно двигаться, а иногда просто замирала, стоя на одной ноге. Проделывала она это для того, чтобы не спугнуть лягушку или мелкую рыбёшку – своё лучшее лакомство.
       Весной на болотах стоял гвалт от прилетевших чирков и кряжных уток, их было там великое множество. Все старались свить гнезда в укромных местах, из-за которых часто возникали птичьи драки. Таким любимым местом для них было и Зареченское болото, прямо в центре посёлка. Вокруг него росло много деревьев. В основном это были вербы и ивы. Они закрывали пернатых от посторонних глаз. Середина болота заросла купой и на ней охотно гнездились утки, болотные куропатки. Интересно было наблюдать за утками, когда они на закате солнца, в первых вечерних сумерках, выплывали из зарослей на кормёжку, покидая на время свои гнёзда. Мы отгибали наклонившиеся над водой ветки, чтобы лучше рассмотреть, как утка плыла и ныряла в воду, как, поднимая вверх свои розовые перепончатые лапки, пыталась достать со дна корм, как клювом цедила воду и обливала себя со всех сторон; как селезень, ухаживая за подругой, поправлял на ней пёрышки, касаясь своей ярко зелёной головой её крыльев. Их тонкое, двойное покрякивание эхом разносилось над гладью пруда, очаровывая гармонией птичьего мира.
       В эту пору к нам в посёлок на весеннюю охоту, в основном ближе к ночи, приезжали из города охотники. Зная осторожные повадки диких уток, они караулили их в темноте и вели отстрел. Когда птица выплывала из-за кустов подкормиться, они фонариком светили на мушку ружья и, целясь, точно попадали в неё. Хотя в нашем краю уток было много, но было жаль, что чужаки их убивали. Тем более, что эти утки, жившие в деревенском пруду, были чем-то похожи на домашних.
       Мы, дети, приходя на пруд поиграть или поймать какую-то живность, придумывали для себя развлечения и игры, связанные с водой. Воображая себя моряками, приспособили однажды бочку от молоковоза со срезанным верхом. Садясь в неё, отталкивались палкой-шестом от дна болота и пытались доплыть до купы, где
гнездились утки, чтобы побыть вблизи с ними. Иногда, потеряв равновесие, бочка переворачивалась, вытряхивая нас в воду. Мокрые, мы возвращались домой. Обидно было опрокинуться, когда собиралась толпа зевак и восхищалась нашей смелостью.
       Имея с детства сноровку ходьбы по кочкам болот, мы и без бочки добирались до гнёзд уток и собирали яйца, оставляя одно или два для дальнейшей кладки. Часть яиц выпивали, а иногда приносили домой и подкладывали в гнездо курицы. У нас был случай, когда наседка вывела диких утят. Как только они уверенно начали ходить, влекомые природным инстинктом, отправились к воде. Квочка побежала за ними. Спрыгнув с берега в воду, птенцы уплыли. Наша курица, кудахтая, распустив крылья, перескакивала с кочки на кочку, прося их вернуться. Но утята не возвращались, плавали и ныряли, пугая и без того встревоженную наседку.
       Маленькие утята и гусята очень красивые и милые, покрыты коротким бархатистым пухом. Нельзя остаться равнодушным, глядя на них. Правда, родители нас ругали за то, что мы брали их в руки.
       Однажды к нам в посёлок приехала из Москвы погостить девочка. Ей очень хотелось поближе рассмотреть гусёнка. И я, деревенский мальчишка, чтобы сделать ей приятное, пошёл с ней смотреть гусенят. Вскоре между домами на лужайке увидели, что Нюра Мотина пасёт стадо гусей. Сидя на лавочке, она издали наблюдала и за ними. Это пространство между домами вдоль деревенской улицы огораживали забором, жердями, чтобы на огороды через проулки не заходил скот. На таких прогалинах густо росла зелёная трава, там часто паслись маленькие телята или козы, привязанные верёвкой за вбитый кол. Подойдя к загородке, мы пролезли между жердинами и, усмотрев, что Нюра дремлет, пригревшись на солнышке, стали подкрадываться к стаду. Приближение заметил гусак. С высоко поднятой головой и устрашающим шипением он двинулся нам навстречу, а за ним потянулась и гусыня, опустив голову на изогнутой шее, норовя ущипнуть.
       От страха, что нам сейчас придётся туго, мы быстро схватили по гусёнку и бросились наутёк. Добежав до нашего дома, спрятались во дворе. Прислонившись к стене сарая и отдышавшись, стали рассматривать гусят. У каждого в руках был жёлтый, тёплый живой комочек с серыми, едва заметными пятнышками на спине и голове. Сердца гусёнышей от страха стучали в унисон нашим. Птенцы открывали свои розовые клювики, вращали головками, пытаясь выскользнуть из рук, тихонько издавали звуки, похожие на рю-рю-рю, смешно прикрывая веки на тёмных, словно бусинки, глазах.
       Через некоторое время Нюра Мотина, опершись на палку, появилась у нас во дворе, спрашивая у мамы:
       – Ивановна, а гусят моих отдадите?..
       Мама, догадавшись о наших проделках, быстро нашла нас и возвратила пленников…
       Были и запланированные «шутки». Рассматривая куриные яйца, мы находили двухжелтковые и подкладывали их под наседку, чего делать было нельзя. Из них вылуплялись необычные цыплята: с двумя головами, четырьмя лапами. И потом нам было жалко, что мы проводили такие опыты над живыми существами…
       Интересно было наблюдать за коростелями. Идя по лугу, часто слышали их скрипучие звуки. Заметив вблизи пришельца, коростель всегда хитрил, отводя непрошеного гостя от своего гнезда в сторону. Если чувствовал, что человек приближается к его кладке, то собственным пометом обливал отложенные яйца, вызывая отвращение и всякое желание их взять. После такой защиты вряд ли кто вновь отваживался подходить к такому гнезду.
       Бесконечное количество птиц гнездилось в лесу. Дупла занимались вертишейками, лесными голубями и дятлами. В кронах деревьев вили гнёзда белощёкие синички, вороны; в зарослях кустарника, росшего на болотах, гнездились сороки. В глубине чащи на токовищах – токовали тетерева, разнося по лесу гортанные призывные звуки. Охотники, зная повадки этих птиц, прежде чем подобраться к ним, искали их «часового», а он, сидя высоко на дереве и осматривая окрестность, при малейшей опасности вблизи токовища, издавал тревожный звук, от которого все «токующие» моментально поднимались на крыло и улетали.
       Тетерева осторожные, и добыть их охранника очень сложно. Ближе, чем на триста метров, к нему нельзя подойти. Даже когда стая кормилась на полях, сторож обязательно где-то сидел высоко на копне или на возвышении. Завидев охотника или хищника, подавал сигнал тревоги и птицы с шумом взлетали, исчезая из поля зрения. Их самосохранение меня всегда удивляло и восхищало.
       Такой же восторг вызывали и гр?нки, стайные мелкие птицы, гнездившиеся по высоким, обрывистым берегам рек. Приблизиться к их гнёздам не было возможности. Гранки – те же стрижи. Они, юркие, подвижные, стремглав носились над водной гладью реки, с невероятной скоростью вылетали и залетали в свои норы-гнезда. Чтобы лучше рассмотреть птичек, приходилось лёжа на животе свешивать голову с обрыва. Поражался их умению найти своё гнездо в этом бесконечном птичьем городке, где все отверстия казались совершенно одинаковыми. Когда они учили своих птенцов летать, то над рекой стоял невероятный писк и гомон.
       Весенней порой радовало и звонкоголосое красивое пение соловья, слышимое повсюду. Оно всегда сопровождалось запахами распустившейся черёмухи и сирени. Их цветочный настой в весенние дни дурманящим облаком заливал всю округу от реки до самого посёлка. Заросли белой черёмухи благоухали по берегам речки Гнилая и вдоль лесной дороги в школу. Возвращаясь по пути из Гамалеевки, мы охапками рвали её, привозя на багажниках велосипедов для девчат. Они зарывались лицом в цветы и вдыхали пьянящий аромат весны. Смешанный с соловьиными песнями, он наполнял силой и молодостью не только юные души, но и до боли сжимал сердца умудренных сединами стариков.
       Весна в своей красоте и первозданности вновь вступала на землю, стелилась под ногами зелёным ковром травы-муравы, возрождала жизнь распускающимися почками на яблонях, вишнях, грушах, заполняя сады цветущей кипенью нежных бело-розовых бутонов.
       В лесу среди прохладной тени деревьев к концу мая зацветали ландыши, одни из самых любимых лесных цветов. С ними связано много легенд и сказок. Их нежно-белые ароматные колокольчики воплощали в себе радость весны, создавая ощущение прекрасного, возвещая, что начался новый цикл бесконечного чуда по имени жизнь.
       От весенних перемен всё вокруг преображалось и менялось. Дни заметно становились длиннее. Солнце с каждым днём поднималось над горизонтом всё выше и выше, и всё теплее были его лучи. Вместе с ним поднималось и настроение. По вечерам над родным посёлком от прогретой земли и воды стелился легкий белый пар. В лесу активнее становились зверята, меняя зимний ритм жизни на летний. Днём на солнце жужжало огромное количество жучков, шмелей, пчел и неведомых мошек. Летая и суетясь, каждый жил своей жизнью. Небо в такое время виделось чистым покрывалом, вымытым первым грозовым дождём. Нависая над возрождающейся природой, оно оберегало её первозданность.
       Весеннее солнце постепенно прогревало стоячую воду болот. Становясь ласково тёплой, она зазывала лягушек отложить икру в прибрежной траве. Икра эта плавала в виде шаров, составленных из мелких шариков, приклеенных к палкам и кустам. Лягушачьи концерты доносились из всех окрестных болот, порой заглушая красивые песни птиц. Когда вода слегка испарялась или уходила из болота, то икриные грозди погибали от солнца и птиц. Мы жалели не родившихся лягушат, часто собирали прозрачные клубки икры и относили в глубокую воду. Затем бегали и наблюдали, как развиваются икринки. В каждой прозрачной капсуле вначале появлялась тёмная точечка, она со временем превращалась в двуногого головастика, а из него вырастала лягушка.
       Помогая маме весной в саду копать землю, рыхлить и делать грядки для посадки лука, моркови, свёклы, часто слышал в небесной лазури курлыканье журавлей и усталые крики гусей, косяками летящих из тёплых стран в свои родные края. Радовался, что птицы вновь возвращаются на свою родину, чтобы вновь вывести потомство, продолжая жизнь.
       Оживало всё. Помню, словно это было вчера, выходя из калитки на улицу, шёл к своей вербе. Совсем недавно, зимой, она выглядела корявой, а по весне изо дня в день преображалась, покрывалась светло-зелёной нежной листвой, и от её сучьев тянулись тонкие, длинные, молодые побеги, свешиваясь красновато коричневым водопадом над дорогой. Тут же, у дома росли берёзки. Белоствольные красавицы, опустив длинные нити-ветви, унизанные зелёными бабочками первых весенних листьев, радовали прохожих клейкими сердечками-листочками. Ветви, похожие на распущенные пряди девичьих кос, расчёсанные тёплым ветром, опускались низко над землёй… Проходя мимо, я невольно трогал рукой, а они, как нежные локоны, рассыпались… и через мгновение вновь беспечно раскачивались в весеннем ритме. От прикосновения оставался клейкий след на ладони и тонкий запах влажной белой коры. Во всём этом великолепии чувствовалось возрождение природы.
       Весной спираль жизни делает свой очередной виток, не похожий на предыдущий. С каждым годом незаметно меняется природа, а вместе с ней меняемся и мы. Чуточку иными глазами смотрим на мир, чуточку иные очистительные ветра дуют в просторах нашей души, не позволяя идти по замкнутому кругу.
       Весна и сейчас кружит мне голову и заставляет чаще биться сердце. Всей душой хочу, чтобы головокружение становилось достоянием всех, ведь жизнь прекрасна, надо стараться увидеть её, наслаждаться пусть даже самыми маленькими радостями и любоваться её простыми красотами.
       
На краю Кобыльего болота

       Лежу с закрытыми глазами… не сон, не явь… Сквозь веки накатывает волна летнего тепла, мысли ровно выстраиваются воспоминаниями, возникает чувство, что с минуты на минуту услышу голос отца и его тихо произнесенные слова: «Гена, пора вставать…» Чтобы продлить эти мгновения, я не открываю глаза, и сразу, как наяву, встаёт та далёкая картина сенокосной поры в нашем посёлке, когда все, от убелённых сединой стариков, до детей и внуков, объединены одной радостно-тяжёлой работой по заготовке сена на долгую зиму.
       Для подростков и юношей, кто уже набрал физическую силу, чтобы помогать взрослым, это время приходилось на период летних школьных каникул, дней беззаботных и беспечных детских соблазнов. Хотя лето и продолжается несколько месяцев, но нельзя пропустить погожие дни… Об этом думали не только взрослые, но и дети. Зная заботы семьи, они помогали родителям поскорее заготовить сено, собрать его в копны, а потом перевезти на подворья.
       Трава к сенокосу становилась «зрелой» и набирала столько солнечного тепла и лесных запахов, что после просушки сохраняла ароматы до самой весны. Каждая семья готовилась к сенокосу. Работая в школе, отец к началу летних каникул старался закончить её ремонт, заготовить дрова на зиму для топки печи, привести в порядок школьный участок, чтобы больше времени осталось для работы в домашнем хозяйстве.
       С годами, при накоплении опыта, ему это удавалось. Зная, что надеяться не на кого, он наравне с колхозниками готовился к заготовке сена. Постепенно приводил в порядок вилы, меняя им навильники на более прочные и лёгкие, подбивал выпавшие гвозди, державшие их ручки, заменял сломанные деревянные зубья граблей, отклёпывал косу, иногда и не одну. По этой части большим специалистом был мой дедушка, но отец не любил обременять его своими делами, старался заранее подготовить косу собственноручно. Приучал к этому и меня. Эти навыки и умения не забыты мной и до сегодняшних дней.
       В посёлке Заречье на каждом подворье было своё хозяйство. Семьи имели или, как говорили у нас, «держали» одну корову, овец, коз, были и племенные быки. На пастбище стадо выглядело разноцветной, пёстрой, живой рекой, на поверхности которой колыхались волны разномастных коровьих спин: черных, рыжих, пятнистых, серых. Коровы, поднимая головы, создавали лес разных по форме рогов: длинных, острых, белых с черными кончиками, маленьких закругленных, причудливо изогнутых. Оригинальным обрамлением этой плывущей реки служили белые и серые спины коз, чёрные и белые бока овец. Подгоняемые пастухом, угнув головы вниз, они кучками беспокойно перебегали с одной стороны стада на другую. Всю эту ораву надо было кормить зимой. Разношёрстность коров в деревенском стаде, видимо, была из-за того, что каждый хозяин, переселяясь из других мест в наш посёлок, привозил с собой и корову той масти, которую там водили.
       Выгоняя стадо на выпас, жители старались сохранить от вытаптывания будущие сенокосные угодья. Прокормить в летнее время скотину и сохранить островки сена для косьбы односельчанам было очень важно. Пастухи знали, где лучше накормить коров, а где коз и овец не вытаптывая при этом луга.
       Коровы любили пастись в лесных низинах, где было много сочной, зелёной, травы. Они легко подхватывали сорванные пучки шершавым языком и с аппетитом поедали. Овцы паслись на открытых лужайках с мелкой шелковистой травой. Срывая её, они смешно кивали головами впёред. Козы, неутомимые бестии, забирались на любые возвышения над землей, порой это были старые пни или холмы от окопов со времен войны, и с их высоты, дотянувшись до тонких веток мелкого кустарника, откусывали их с листьями, жуя и хитро оглядываясь вокруг своими озорными, с продольными зрачками глазами. От долгого топтания коз на одном месте земля вместе с травой растиралась их копытами до пыли. Среди этой пылюги мы часто находили не только наши, но и немецкие патроны.
       Помимо летних дней, всю живность надо было накормить и зимой. Родители заранее намечали, где, какого и сколько накосить сена. Считали его «колёсами». Большой воз хорошо сложенной и высушенной травы, стянутый рубелем, назывался «колёсами сухого сена». Если привозили сырую траву, то в таком возу его было в два раза меньше. Для прокорма зимой только коровы, заготавливали не менее семи «колёс».
       У отца было преимущество перед колхозниками в том, что он не ходил по наряду на работу в колхоз, а по своему желанию или по просьбе бригадира во время летних каникул мог оказать помощь. Благодаря этому он имел возможность раньше других пойти и где-то на «неудобьях» накосить травы. Такие места он присматривал заранее. Если видел, что кто-то начинал занимать себе делянки, то и он собирался в лес и приглянувшееся место закашивал через один ряд. Это означало, что уже никто другой на этот участок не мог претендовать.
       На второй день пока мы досматривали свои детские сны, отец собирался в лес. Он брал с собой молоток, косу, трепышку (деревянный брусок с двух сторон покрытый наждаком) или оселок, называемый у нас бруском, с мелким покрытием для тонкой правки косы. Трепышку, через маленькое отверстие на её ручке, привязывал к косе или просто вставлял для удобства в голенище сапога. Ед? отец не брал: знал, что, когда мы проснемся, поможем маме управиться по дому, она обязательно отправит нас с завтраком на сенокос. И действительно, мама собирала нехитрую снедь: молоко, хлеб, сало, яйца, иногда пекла драники – и посылала нас к отцу.
       Вспоминается, как однажды мы с Валерой пошли к нему на Кобылье болото. Солнце слегка поднялось над лесом и светило ярким, не обжигающим светом прямо в лицо. Его лучи ещё сонно, нехотя проникали через кроны деревьев и при нашей ходьбе чередовались с тенью, не желающей уходить вместе с ночью.
       Стояло тёплое июльское утро. От леса веяло ранней свежестью, где-то в его глубине разносилось звонкоголосое чистое пение птиц, пахло лесной подстилкой прелых, перегнивших листьев. В тени, под деревьями, было влажно от росы. Болтая, мы с братом незаметно подошли к месту, где надеялись встретить отца. Увидели у самой дороги свежескошенные густые рядки. Слегка растерявшись, что не слышно звона косы, решили позвать отца, но окликать по имени и шуметь в лесу, было не принято. Тогда я, сложив ладошки, подражая лесной птице, просвистел, подавая тем самым знак отцу, что мы пришли и ищем его. Он долго не заставил себя ждать и ответил нам таким же свистом, но с лучшим тембром и более низким звуком, который хорошо распространяется даже в глухом лесу.
       Отец и меня учил свистеть и общаться в лесу с птицами, подражая им. Я многое усвоил, но считаю, что не достиг такого совершенства, как он. Папа складывал свои натруженные шершавые ладони лодочкой, попеременно делал между ними расстояние то больше, то меньше и выдувал мелодичные звуки, похожие на призыв настоящей лесной птицы. Некоторые из них вторили ему в ответ. Он хорошо подражал селезню, приманивая уток на охоте. Учил нас различать голоса птиц, заменяя мелодию обычным текстом со смыслом. Действительно, по интонации звуков можно было отчетливо услышать в пересвисте двух совершенно разных птиц: «Лукерия, Лукерия, Сидора убить?..» Вторая – в ответ: «Пускай поживёт!..» И тут же объяснял, что якобы Сидор изменил Лукерье, улетел к другой птичке, и за это ему такая немилость.
       …Вскоре показался отец и позвал нас к себе. Подойдя к нему, мы увидели много листьев от березы. Он пригласил присесть нас рядом на пахучую, только что скошенную траву и разбросанные листья. Оказалось, он решил отдохнуть после косьбы и присел под раскидистым деревом, где его не было видно. Отец праздно сидеть не мог. Перочинным ножом, с которым никогда не расставался, нарезал веток с берёзы и вязал из них веники для бани. Чтобы и наше время не пропадало даром, пока он будет завтракать, попросил нас очистить листья с веток в том месте, где примерно будет ручка веника. Гордясь, что нам доверили такую работу, мы стали очищать и складывать на траву гибкие, пахучие, слегка терпкие ветки березы небольшими кучками. Отец, глядя на наши старания, подсказывал, как очищать листья, как разложить веточки…
    Со временем я хорошо усвоил все премудрости изготовления веников из берёзы, дуба и других деревьев. Научился также и по-особому связывать веники для бани, чтобы они не теряли ни одного прутика в парной. Заготовка делилась на две части, которые связывалась одной тесёмкой, затем они перекручивались в противоположных направлениях, и уже потом другой бечёвкой скреплялись у самой листвы как одно целое. Постепенно это стало для меня привычным делом.
       Пока мы возились с ветками, отец позавтракал и закурил. Пуская синие клубы дыма, мечтательно смотрел вдаль, изредка поглядывая в нашу сторону… Связав несколько пар веников, попросил нас отнести их домой. В награду за труды неожиданно он вытащил откуда-то приготовленные пучки зелёного, кисловатого, очень приятного на вкус щавеля и «снизки» ягод на длинных стебельках травы тимофеевки. От такого угощения мы пришли в восторг. Нежные бархатистые и сочные листочки лесного щавеля были тут же нами с удовольствием съедены. Эта зелень не была чем-то новым, с ранней весны, когда она только появлялась в траве, мы собирали её и ели, излишки приносили домой. Мама готовила из них очень вкусные зелёные, слегка кисловатые на вкус, весенние супы.
       Нанизывать ягоды на стебёлек было обычным делом, когда под рукой не имелось посуды. На трёх таких снизках умещалось до стакана ягод… Довольные и радостные, повесив попарно на плечи душистые березовые веники, мы пошли с Валерой в обратный путь, а отец остался в лесу, чтобы как можно больше занять сенокосных полян. Вернулся он уже поздно вечером и, к радости Славы и Нины, принёс и им снизки со спелыми крупными ягодами.
       Я был самый старший из мальчишек в нашей семье и поэтому являлся основным помощником при заготовке и уборке сена. Как только научился косить, сколько себя помню, всё лето не выпускал косу из рук до тех пор, пока не накашивали на всю зиму. Сенокосную страду вспоминаю как один длинный, жаркий день, прошедший через мою юношескую жизнь и сохранившийся в памяти до сегодняшнего времени.
       Летом утренние зори прозрачны и наступают очень рано, кажется, что только совсем недавно солнце скрылось за горизонт, а уже вновь наступает рассвет.  К моей постели осторожно подходит отец и будит меня, возвращая в реальность и напоминая, что нам предстоит прямо с утра вместе продолжать косовицу.
       Позавтракав, мы брали косы, нехитрый инструмент для их заточки и правки, скромный, по теперешним меркам, обед. На ноги обували сапоги и шагали ровно и уверенно самым коротким путём, продвигаясь шаг за шагом по уже знакомой лесной дорожке. Ночная роса серебристым белым бисером лежала на каждом листочке, на каждой травинке, изумрудными капельками поблескивала в углублениях листьев подорожника, на растянутой паутине и на мелких соцветиях пастушьей сумки, росшей у самой дороги. От бодрящей утренней свежести, от аромата просыпающегося леса сердце билось ровно и свободно, хотелось объять необъятное и раствориться в этом просторе.
       За неторопливым разговором мы подошли к знакомому месту, лесному урочищу – Кобыльему болоту. Теперь уже никто не помнит, почему его так назвали. Некоторые люди говорили, что в нём утонула кобыла с маленьким жеребёнком, спасаясь от волков. Другие утверждали, что хищники зарезали жеребёнка, а кобыла, спасая его, сама погибла в болоте. Считалось, что нежнейшей травой, росшей здесь в окружении лиственного леса, нужно было кормить жерёбых кобылиц, и советовали косить сено именно здесь.
       Как бы то ни было, но зареченцы шли к нему, в первую очередь, чтобы накосить травы, в избытке росшей вокруг трясинистой местности. Зная, что это болото из-за дальности не интересует колхоз как сенокосные угодья, каждый стремился в сезон опередить соседа, первым сделать закос и выбрать себе делянку. Место это было глухое. Вековые дубы сопровождали путника на всём пути. Казалось, что птицы как то по-особенному перекликались клёклыми голосами в тёмных зарослях подлеска, издавая непонятные звуки, хриплым эхом распространявшиеся в лесу. Ободранные стволы лозы с торчащими во все стороны ветками дополняли удручающую картину лесной глухомани. Здесь всегда стоял гул, подобный лёгкому стону, немного протяжный, он был похож на отголосок дальнего звона. Пахло тиной и болотным духом. В сырых уголках окатвин пышно росли папоротники. Раскинув листья причудливой бахромой, они неподвижно и грациозно возвышались среди высокой изумрудной травы.
       И в этом году травы выросло много, болотистое место должно было дать предостаточно сена, которого с лихвой хватит для прокорма скотины, а, значит, поможет ей выжить в длинные, студёные дни зимы. Однако его заготовка имела здесь свои особенности. Подъездных путей вглубь леса, где находились сенокосные делянки Кобыльего болота не было, те дороги, которые прокладывались прошлым летом, за зиму и весну становились непроезжими, выкошенную траву приходилось вывозить сырой только из хорошо доступных мест, а оставшуюся, чтобы она была легче, старались сушить тут же, в скошенных рядках. Сухое сено складывали в копны, и, чтобы кто-то не «перепутал» со своим и не увёз до срока, его караулили, оставаясь в лесу днём и даже ночью.
       Осмотрев территорию, отец убедился, что вчера занял хорошие участки, и предложил косить, «пока хватит сил». Разошлись с ним по разным сторонам заболоченного луга, чтобы не мешать друг другу. Солнце, поднимаясь над лесом, бросало свои первые лучи на западную сторону нетронутой косарями территории. Поднимаясь выше и выше, оно прогревало влажную траву и землю, от которой шёл теплый влажный пар – припарок, делавший траву нежной и податливой, от него коса легко срезала траву. Во время косьбы слышалось мягкое и слегка глуховатое по звуку скольжение косы. Изредка в лесу раздавалось деловитое и приглушенное эхо «вжик-вжик», издаваемое оселком или трепышкой при заточке косы.
       Работа была сложной. Не всякий косарь, даже опытный, мог выкосить сено в таких местах. Здесь требовался особый навык, на каждом метре покоса подстерегала сухая коряга, торчащая из земли, полуразвалившийся пень, через который проросла трава, сучья упавших деревьев, муравьиная кочка. Не видя их и не зная, как их обойти, можно было сломать косу уже на первом скошенном рядке. Это непременно происходило с приехавшим к нам неопытным в такой работе гостем, который с хорошими намерениями хотел бы помочь в заготовке сена, но вместо помощи оставлял сломанное косьё или «пупок» (ручку для правой руки), а ещё хуже – саму косу с глубокими зазубринами на ней.
       Отец, по мере моего взросления, передавал мне правила и приемы косовицы в лесу. Самое главное заключалось в том, чтобы уже при первом размахе, тыльной стороной косы провести по нескошенной траве в обратном направлении, как бы прощупывая очередной рядок травы, выявляя, что может попасть под косу. По стуку об неё находили сломанные ветки или сучья, заросшие травой. Их тут же отбрасывали в сторону, чтобы не мешали. Часто при косьбе высокой травы, росшей у кустарника, не было видно гнезда пичуги, свившей его слишком низко у земли. Оберегая жизнь и потомство птиц, мы не косили траву рядом с гнездом.
       Припоминаются разные случаи… Скошенная трава уже лежала на большей части занятого участка ровными, одинаковыми рядками. Вдруг отец еле уловимым жестом позвал меня. Я нагнулся, взял пучок срезанной травы, оттер лезвие косы и положил её в сторону, тихонько подошел к отцу. У него под ногами оказалась целая семейка ежей. Мать ежиха от шороха косы, видимо, чувствуя опасность, отбежала в сторону, а ещё совсем маленькие ежата, толком не научившиеся сворачиваться в свой колючий клубочек, чёрными носиками тыкались в зелёную стену травы, не зная куда убежать. Показывая мне ежат, отец снял с себя пиджак и, постелив его на землю, попросил меня пучком травы, чтобы не уколоть руки, накатить их на пиджак. Собрав ежиный выводок, мы отнесли его на безопасное расстояние, где, по нашему разумению, могла быть ежиха, потому что оттуда слышалось беспокойное пофыркивание.
       Сложнее было убирать попавших под ноги во время косьбы птенцов тетерева. Испуганная самка отбегала от гнезда и гортанным, низким квохтаньем тревожно звала своих цыплят. Серенькие, на длинных тонких ножках, похожие на маленьких цыпочек, почти сливающиеся с зеленью, совсем глупые и неуправляемые, они поднимали головы и пытались бежать на зов. При малейшем шорохе с нашей стороны они падали и замирали без признаков жизни, лёжа в траве. Их сложно было увидеть, чтобы отпугнуть и не задеть косой.
       Иногда встречался уползающий наутёк уж, и отец никогда не забывал сказать о двух ярких жёлтых пятнах на голове беглеца, отличающих его от ядовитой змеи. Чтобы дать мне возможность лучше рассмотреть его, он тыльной стороной косы прижимал ужа к земле и ненадолго удерживал. При встрече с ядовитыми змеями – а они не были большой редкостью – мои односельчане не щадя расправлялись с ними. Было много случаев укусов, после которых требовалась срочная медицинская помощь с введением противоядия. Меня Бог миловал попасть под змеиный зуб. Не было и нежелательных встреч с диким зверьём. Видимо, животные, жившие в лесу, и расселившиеся возле леса люди щадили друг друга, каждый по-своему старался не мешать другому. Наверное, звери своим природным чутьём избегали встреч с работающим в лесу человеком, даря безопасность и себе, и ему одновременно.
    Скашивая высокую траву, иногда удавалось обнаружить в брошенной кротиной норе гнездо шмелей. Словно гружёные цистерны с нектаром, они опускались рядом с отверстием в свой дом и медленно, двигая мохнатыми, пушистыми брюшками, заползали туда, пополняя свои запасы практически весь световой день. А запасы, конечно же, были медовые. Запомнив место, я один или с кем-то из друзей приходил к нему. Мы осторожно расширяли вход и находили шмелиное гнездо. Оно представляло собой шар, построенный из мха и мелких сухих травинок, в центре которого, как в инкубаторе, находились соты, похожие на пчелиные, но заметно крупнее, заполненные деткой и янтарным мёдом. Через полую соломинку-трубочку, припасённую заранее, мы высасывали из сот дикий шмелиный мёд. Он был необыкновенно приятным на вкус и, как нам казалось, даже вкуснее, чем пчелиный. Наслаждаясь, всегда осторожничали, как можно бережнее относились к сладкому кладу, иначе шмели могли сильно покусать воришек, а главное, покинули бы своё гнездо и оставили бы нас без мёда в очередной раз…
       Где-то ближе к полудню я стал чаще отдыхать, что сразу же заметил отец. Посмотрев на часы, он сказал, что пора заканчивать косьбу, так как ещё надо перекусить и перевезти сырую, свежескошенную траву домой для просушки, и что он уже договорился с конюхом о лошади.
       Часы были особой гордостью отца. Сколько помню, он никогда не расставался с ними. По-моему, он имел их ещё с военных лет. Они были карманными, представляли собой круглую коробочку серебристого цвета с крышкой, которая открывалась щелчком при нажатии на едва видимую кнопку в боковой части корпуса. Такого же цвета цепочкой отец крепил их за шлёвку ремня и опускал в маленький верхний карман брюк – «пистончик». Когда нужно было посмотреть время, он, потянув цепочку, осторожно извлекал часы из кармашка, укладывал их привычным движением на ладонь и одним пальцем той же руки открывал крышку… Сколько бы раз это действо ни происходило, я всегда с каким-то неподдельным интересом наблюдал за этим появлением часов, слегка крутящихся на цепочке…
       Отец ушёл в посёлок, а мне надо было собрать покучнее скошенную и уже подвявшую траву, чтобы удобнее было грузить на телегу. После такой работы, изрядно устав, стал ждать возвращения отца. Зная, что он приедет ещё не скоро, решил отдохнуть в тени, под кроной берёзы. Её нежные, тонкие ветки свисали почти до земли, образуя надо мной зелёный купол. Листья на деревьях, увлекаемые тёплым ветром, игриво перешёптывались о чём-то между собой. От вороха собранной травы и налетавшего изредка ветерка веяло пряной горечью разнотравья, лесной земляникой, слегка горьковатым запахом бузины и влагой крапивных зарослей. От самой земли шёл благоуханный аромат.
Лес был полон солнечного света, ребристыми узорами ложились тени от деревьев на скошенные извилистые рядки. Расстелив куртку на землю и подложив под голову охапку душистой травы, я блаженно растянулся, прикрыв глаза. Весь воздух был пропитан разноголосыми звуками птиц, курлыканьем древесных лягушек, стрекотанием кузнечиков и нескончаемым гудом различных насекомых. Казалось, со всех сторон, как в круглом зале театра или в храме с хорошей акустикой, природа поёт, щебечет и приветствует меня. Словно шёлк, лежала рядом со мной скошенная зелёная трава, на которой отдыхали мои натруженные ладони…
       Вот размеренно, отсчитывая мои годы, где-то в глубине леса закуковала кукушка «ку-ку-ку-ку!» – эхом разливаясь в густых зарослях. Неподалёку на высокой берёзе ворковала горлинка, в небе играли стрижи и ласточки. Соревнуясь друг с другом в ловкости, они гонялись за многочисленными мошками. Прямо надо мной, как бывает перед дождём, зависло коричневое облако клубящихся в воздухе комаров, от которых шёл низкий, монотонный писк. Справа, не умолкая, трещала потревоженная зверем сорока. А всё пространство вокруг меня было залито полуденной негой…
       Конечно, в сенокосную пору поющих птиц в лесу, по сравнению с весной, намного меньше. Многие из них в это время выводят потомство. Вспомнил, что весной пение птиц настолько сильно, что трудно бывает различить в этом хоре их отдельные голоса, особенно когда в него вмешивались птицы-пересмешники. Совершенны в этом были скворцы. Сидя у своего скворечника, наслушавшись разных голосов и звуков, они могли квохтать, как курица, мяукать, как кошка, лаять, как собака, иногда даже повторять и короткие слова, произносимые человеком. А на водонапорной башне, недалеко от нашего дома, мастерили своё гнездо аисты. Их клёкот, похожий на звук деревенской трещотки, был слышен во всех домах посёлка. Песни, словно музыкальные шедевры, распевали соловьи, щёлкая и выводя рулады для своей дамы сердца, особенно на ранней утренней зорьке или поздним тёплым, туманным вечером…
       Мои мысли, озвученные необычным лесным оркестром, окружавшим меня, прервал приехавший отец. В небе слегка синело, ветер гнал клубящиеся облака, уплотняя их в тучи. Тяжелея, они опускались всё ниже и ниже. Мы спешно стали собирать сено на телегу. Ветер зашелестел листьями деревьев, их кроны стали раскачиваться всё сильнее и сильнее. Солнце закрылось огромной тёмной тучей. Как по команде сразу стих многоголосый «лесной оркестр».
       Вскоре зашлёпали первые редкие капли летнего дождя. Не успели с отцом нагрузить и половины собранной травы, как дождь сплошной стеной обрушился на нас. Мы решили переждать его. Не распрягая лошадь, привязали её под кроной дерева, а сами ловко забрались под телегу. Дождь серой стеной лил вокруг, нижние ветки деревьев, которые были видны из нашего укрытия, от потоков дождя склонились до самой земли. Каждый листочек трепетал от мелких дождинок и с упоением пил их природную влагу, оживая и становясь ярче обычного. Прижавшись с отцом друг к другу, стали замечать, что наше укрытие дало течь. С травы, нагруженной на телегу, перед нашими глазами вода сотнями мельчайших ручейков струилась по толстым былинкам и создавала впечатление маленького водопада, за которым мы прятались.
       Отшумев, дождь также внезапно кончился, как и начался. Через некоторое время солнце выглянуло из-за облаков. Лес вновь ожил. Кругом было сыро, но это не мешало нам закончить начатую работу. Нагруженную телегу мы повезли домой, где нас ждала мама с сестрами и братьями. Свалив воз, мы уехали за вторым, а они растаскивали привезенное сено по двору, чтобы оно не «сгорелось». Свежескошенная трава в большой куче начинала «гореть» и плесневела. На корм такое сено уже не шло, даже если потом его хорошо просушить…
       Сенокос длился уже три дня. Подсохшее и ещё не вывезенное из Кобыльего болота сено приходили ворошить всей семьёй, а вот охранять его некоторое время в лесной глуши, и особенно ночью, доставалось, в первую очередь, отцу. Как только выдавался хороший день, он шёл к конюху договариваться насчёт лошади, чтобы перевезти корм к дому. В это время отца в лесу подменяли уже мы, его повзрослевшие сыновья.
       Караулить сено ночами в посёлке было обычным делом, и мне не раз приходилось одному спать на копне, ожидая рано утром отца с подводой. Каждый такой ночлег был по-своему необычен. Ведь одно дело – остаться на чистом лугу у края леса или на берегу полевого болота, и совсем другое – в чащобе, среди вековых деревьев, как в этот раз…
       Ближе к вечеру, закинув за спину старый рюкзак с тёплой одеждой, которую брал на всякий случай для ночёвки в лесу, я отправился на Кобылье болото, чтобы сменить отца, охранявшего копны сухой травы. Солнце постепенно тонуло за горизонтом, его заходящие лучи скользили светлыми всполохами за моей спиной. Яркий и ясный закат предвещал хорошую погоду на следующий день. Стоял тихий безветренный вечер. Я зашёл в синеватую мглу притихшего леса. После жаркого дня он готовился ко сну. Среди деревьев разливалось особое тепло, исходившее от предвечерней свежести подлеска. В кронах деревьев серыми тенями мелькали запоздалые птицы, искавшие себе ночлег. Встревоженные моими шагами, некоторые из них взлетали со своего места и кружили над деревьями, ища новое пристанище. Стараясь спуститься вниз, они натыкались крыльями на ветки, и тогда сверху на тропинку летели серо-белые перышки и сухие мелкие сучья.
       Лесная дорожка, петляя между деревьями, неустанно вела меня к болоту. Из-под ног прыгали испуганные мелкие изумрудные лягушата, а над головой постоянно крутился и неотступно следовал за мной тёмный, нудно гудящий столб бесчисленных комаров, которые норовили облепить лицо, шею и руки. Не обращая внимание на их назойливость, отмахиваясь от них веткой, я больше смотрел себе под ноги, чтобы случайно не споткнуться и не наступить на корч.
На моём пути стали всё чаще появляться следы пиршеств диких кабанов, вокруг дубовых стволов и кустов орешника была видна изрытая ими земля. Звери, словно пахари, расковыряли своими мощными сильными рылами всё вокруг, добывая жуков и их личинки, мелкие молодые корешки, остатки прошлогодних желудей, которых было предостаточно в благодатной лесной подстилке.
       Чем дальше я заходил в чащу, тем лес становился тише и мрачнее. Не останавливаясь, вглядываясь в чёрные пятна лесной глуши, заполнившей пространство между деревьев, на ходу поправил за плечами свой рюкзак и убедился еще раз, на месте ли топор. Вдруг прямо передо мной на тропинку выбежал ёж. От неожиданной встречи, он остановился и зафырчал, и тут же, ощетинившись колючками, превратился в клубок. Глядя на этот пёстро-серый комочек, свернувшийся на тропинке, невольно подумал о глубоком вечереющем лесе, в котором мы с ним, словно маленькие песчинки, среди раскинувшегося на сотни километров лесного простора, должны будем найти сегодня себе ночлег. И что всё это огромное зелёное море вокруг нас заселено ещё медведями и волками, лосями и кабанами, лисами и зайцами. И что мне, как и перепуганному ёжику, надо будет остаться на ночь среди этого лесного массива под открытым небом…
       Петляя между мощными стволами деревьев и густым цепким кустарникам, ориентируясь по золотому догоранию заката в вечернем небе, я вскоре добрался до Кобыльего болота и ожидавшего меня там отца. После немногословного разговора он показал, где лежат несколько небольших, но достаточно прочных жердей, со словами:
       – Гена, ты спать ложись повыше от земли. Вот тебе жердины, я их нашёл на болоте, видимо, кто-то оставил их в прошлом году. Они тебе пригодятся, только закрепи прочнее между сучьев на деревьях. Надеюсь, ты не забыл прихватить топор?
       Я кивнул головой.
       – Хорошо, тогда наруби лапник и подстели его под сено, тебе будет удобнее и мягче, да и зверь не подойдёт. Займись этим, пока ещё совсем не стемнело, –посоветовал он.
       После этих слов попрощались, и отец отправился домой, сразу скрывшись из виду. Оглядевшись, я приметил два подходящих дерева, на сучьях которых, на высоте около полутора метров, решил соорудить для себя некую постель, чтобы можно было бы полежать, а если удастся, то и поспать. Совсем скоро из срубленного лапника и сухого сена она была готова.
       Солнце опустилось за горизонт, последний луч давно померк на потемневшем небе. В далёкой и бледной его глубине начинали проступать первые звёзды. На лес и болото опускалась тихая и плотная ночная мгла. От трясины, поросшей густой травой и утыканной остатками полусгнивших деревьев, тянуло холодным дыханием сырости. Забравшись на сооружённый топчан, я вместо подушки положил под голову рюкзак, рядом с ним закрепил топор, чтобы он не упал на землю, и попытался лечь. Под боками из-под сена выступали бугорки от сучьев лапника и жердин. Лежать было неудобно. Но я знал, что чем больше буду крутиться на такой «лежанке», тем больше она будет доставлять мне неудобств, поэтому заранее решил найти для себя более или менее удобную позу, чтобы можно было пролежать до утра, надеясь, что никто меня здесь не побеспокоит.
       Уснуть долго не удавалось. В голову лезли разные мысли о водяных и леших, живших на болотах, о погибшей здесь кобыле… С высоты своего настила стал пристально вглядываться в ночь. Деревья вокруг стояли угрюмыми великанами с тысячью просветов наподобие глаз, а чуть дальше сливались в сплошные мрачные громады. Ни один листок в их кронах не шевелился, казалось, ветки, словно прислушивались к чему-то таинственному, вытягивая свои щупальца в тёплом летнем воздухе. В небе над светлым пространством среди чёрных верхушек деревьев и в окружении высоких летних звёзд наконец-то появилась луна, которая блестела расплавленным золотом сквозь черную сетку листьев. Сразу стало как-то уютнее... Рассматривая россыпи мерцающих небесных светил, старался не слушать ночные шорохи и звуки леса, которыми, как мне казалось, дышало всё вокруг.
       Справа от моего обиталища, у края болота, послышались чавкающие звуки, издаваемые кабанами. Они пришли на кормёжку или водопой. Слышалось их сопение, похлопывание и потряхивание широкими отвислыми ушами, похрюкивание, а иногда и звонкое повизгивание, когда молодые подсвинки не могли что-то поделить между собой. От их возни взбудоражились водоплавающие птицы. Сонно шлёпая крыльями по воде и путаясь в прибрежных зарослях болота, они меняли место своего ночлега. Где-то в стороне монотонно скрипел дергач, выводя незатейливую мелодию. Из чащи леса доносились неожиданные для слуха уханья филина, пугающего своим протяжным криком, а порой и диким хохотом, разливавшимся потом долгим эхом в лесной темноте. Недаром в древние времена люди по незнанию принимали крик этой птицы за проделки лешего, приписывая ей фантастические способности. Зная, как кричит филин, мне всё равно в поздний час становилось не по себе от его ошеломляющего голоса с отвратительными нотками птичьего хохота. Одинокому голосу филина вторили тонким протяжным писком совы, вылетевшие из старых дупляных деревьев на охоту, и их птенцы, остававшиеся в гнёздах неподалёку от моего пристанища.
       Сон долго не шёл ко мне. Со всех сторон слышалась ночная жизнь леса: треск сучьев под копытами осторожного животного, возможно сохатого, тявканье лисицы на дальней опушке, глухое завывание волка… Со стороны Кобыльего болота доносились неясные звуки, похожие на вздохи уставшего старого человека, от которых кровь стыла в жилах… Как ни странно, я постепенно привыкал к этим звукам, скрипам и, сроднившись с ними, начинал ощущать себя частицей этого дикого мира. Вспомнил, как в прошлом году так же охранял в лесу сено с Валерой…
       Тогда, накануне вечера, мы тоже остались вдвоём, но только на лугу. Так же затихал птичий гомон, слышались писки ночных птиц… Забравшись на самую большую копну сена, мы разговаривали с братом. Сверху вниз было интересно смотреть на луг, простиравшийся внизу. Вглядываясь в надвигающуюся ночь, почувствовали освежающую прохладу, плывущую от речки и луговых низин. От прогретой земли поднимался лёгкий пар, а через некоторое время от реки стал приближаться, приподнимаясь над землей, белый, как молоко, туман. Он плавно стелился длинной пушистой бородой, постепенно заволакивая своей пеленой-пелериной копны сена и кустарники. На глазах превращая их в сказочных пришельцев с неясными, размытыми очертаниями… Словно живое существо, туман постепенно карабкался, продвигаясь к нам. Нас пугала его завеса, неровная по краям, будто языки белого пламени костра. Скользя по свежескошенному лугу, она сковывала нас каким-то неземным, фантастическим страхом.
       Позади, над клубящимся туманом, поднимался лес, чернея причудливыми зубцами. С луга вместе с туманом наползал прохладный, едва уловимый, горьковатый запах полыни и цветов.
       Мы с Валерой, наблюдая эту картину, решили подойти поближе и скрыться в тумане, чтобы он перекатился через нас. Вступив в полосу белого «дыма», мы почувствовали, каким он был непроглядным. Я, как старший из нас двоих, решил, что если пойдем дальше, то просто заблудимся в нём и не выйдем к своему месту. Да и вечерняя мгла уже спустилась до самой земли.
       Забравшись вновь на копну сена, решили никуда не уходить, а укрыться фуфайками и, прижавшись друг к другу, лечь спать. Но сон и тогда, как назло, не шёл. Слышался шелест листьев, туканье о ветви ночных жуков и насекомых, шорох от крыльев птиц, пролетающих между деревьями. Лёгкое потрескивание сухих сучьев, словно кто-то огромный топтал их в лесу (возможно, они остывали в ночной прохладе от дневной жары и издавали такой треск), и ещё множество звуков чего-то неизвестного и таинственного, что вселяло в нас страх предстоящей ночи. Чтобы меньше слышать ночь, решил разговаривать с братом, пока оба не заснём…
Лёжа на спинах и глядя в ночное небо, стали мечтать вслух. В поднебесной выси перед глазами простирался огромный купол небосвода, на котором сияло множество звёзд. Казалось, что только мы вдвоем остались на этом островке земли, а это бескрайнее небо в полной ночной темноте несётся нам навстречу своими созвездиями. Из этого тёмного леса хотелось взлететь к самой яркой звезде… Я к тому времени учился в восьмом классе, изучал астрономию, и мне были знакомы из учебников некоторые созвездия. Решил рассказывать о них своему девятилетнему брату.
       Сначала показал Большую и Малую Медведицы. Объяснил, что в древности путешественники находили путь по звёздам. Их на небе много. Запомнить такое количество трудно, поэтому ещё в далёкую старину люди разделили небесные светила на группы, соединив между собой линиями на специальных картах. Так появились созвездия, иногда похожие на людей, зверей или сказочных чудовищ. Прямо над нами, чуть мигая с высоты, расположилось созвездие Большой Медведицы. Ручка её звёздного ковша опустилась к горизонту, а две крайние звездочки указывали на Полярную звезду, по которой определяется Север. Чертя рукой линии в воздухе, нашёл её и показал брату. Заодно объяснил, что посёлок Заречье находится на Западе от нашей ночёвки. Просил его помнить об этом, если вдруг он заблудится в лесу. Надо сориентироваться по Полярной звезде и выходить днём – на закат солнца, а ночью – двигаться на Запад. Соблюдая эти правила, всегда можно выйти из леса и найти свой посёлок.
       Необычайно красиво простирался на тёмном небосводе Млечный путь. Словно дорога в прекрасное будущее, усыпанная россыпью алмазов и бриллиантовой пыли. Заинтересовавшись созвездиями летнего неба, мы забыли о ночных страхах и под собственные рассказы незаметно уснули….
    А сейчас я был один глубокой ночью в глухом лесу и гордился тем, что тоже пересилил страхи, охраняя сено. И когда утром приехал отец, то сразу же поделился с ним своими ощущениями о ночевке. Он, внимательно выслушав, посмотрел на меня ласковым взглядом, полным благодарности и гордости за своего первенца.
       Сенокосная пора запомнилась ещё и постоянными переживаниями родителей, которые всегда ждали, как они говорили, погожих дней. Для них было необходимостью в хорошую погоду накосить, просушить и сложить всё заготовленное сено на хранение.
       Подрастая, мои младшие братья – Валерий и Святослав – тоже стали помогать на сенокосе. У отца к тому времени подослабло здоровье и на меня ложилась основная доля его работы. Когда мы приезжали в посёлок уже на студенческих каникулах, нам приходилось, как и раньше, косить сено для коровы и овец. Отец ждал меня, заранее присматривая места с не выкошенной травой. Конечно, к моему приезду оставались большей частью неудобья на болотах или на полях среди хлебов.
       Запомнились поляны среди ржи или пшеницы. Поля под посев озимых часто имели неглубокие лощины. За зиму выпадало много снега, который забивал их до краев, сравнивая с полем. Весной, когда пригревало солнце, снег быстро таял, обнажая хлебные посевы. Только сбежавшая в лощины с полей вода не могла долго просохнуть или уйти в уже перенасыщенную весенней водой почву. Естественно, посевы под такой водой погибали (вымокали), а их место занимало разнотравье.
       Выбранные окатвины поражали буйным цветением ромашек и васильков, колыхавшихся расписным полотном среди жёлтой ржи. Будто небо перевернулось и расплескалось голубым васильковым озером, по поверхности которого плавали белые ромашки с яркой золотистой серединой.
       Небольшие букеты из таких полевых цветов видел в городе на рынке. За них платили деньги, чтобы приобрести в подарок. Скашивая целые озера таких букетов, мне было немного странно видеть их в продаже. Получалось, что своей бурёнке я бесплатно дарил целый воз такой душистый красоты. Мама говорила, что от такой травы у молока слегка менялся вкус, который ей не нравился. Я такого отличия не замечал, мне тогда казалось, что всё молоко от нашей Сивки было самым вкусным.
       Скошенную и высушенную траву укладывали в копны среди поля, и они стояли там до тех пор, пока колхоз не заканчивал уборку хлеба. И только после этого можно было перевезти на лошади сено, не потоптав посевы. А ещё, когда шла жатва на таких полях, просили комбайнера поднять повыше жатку, чтобы оставалось больше стерни и зелёной травы. Её, вместе с соломой, мы тоже скашивали. Сено со жнивья было жёсткое и грубое, но овцы и козы охотно ели его.
       Косить на полянах среди жнивья можно было только хорошо отклёпанной косой. Подготовить такую мог мой дедушка Тимофей. Когда он был жив, то очень искусно это делал. После его работы коса была острой, и, словно нож по маслу, бесшумно и без особых усилий срезала любую траву. Он часто ворчал на отца, что тот косит с силой, «как доской», а надо бы делать за счет остроты косы. У отца хотя и не было такого мастерства, но была крепкая мужская сила. Его рост под метр девяносто и большой размах в плечах помогали ему выкосить траву в любом месте даже не отклёпанной косой. Они у нас тоже были разные. Отец имел двенадцатиручку, у меня была поменьше – шестиручка, у дедушки были и восьми-, и десятиручки. Их размер зависел от длины косы (от пятки до носка), но только дедушкина могла косить траву-мураву, росшую у нас на Брянщине. Она была словно пушистый подшёрсток дикого кабана, на вид очень нежная, невысокая, и её не каждой косой можно было срезать.
       В годы моего юношества дедушка состарился и на сенокос уже сам не ходил, а занимался только домашним хозяйством. Делал деревянные бочки, водил пчёл, мастерил табуретки, чинил хомуты и телеги. Иногда, провожая нас грустным взглядом в лес, он наказывал привезти хороший молодой дубок для полоза на сани. Его просьбы всегда выполняли. Спиленный дубок служил нам вместо рубеля при увязке сена, а настоящий рубель, ранее изготовленный, мы с отцом предусмотрительно оставляли дома. Эта маленькая уловка не привлекала внимание лесника, а у нас за летний сезон скапливалось заготовки для будущих саней.
    Летом, кроме сенокошения, не меньше работы было и во дворе, когда туда свозилось влажное душистое сено или трава с болот и лесных полян. Заботы по его просушке ложились на плечи всех домочадцев. Приходя с сенокоса уже на закате солнца, когда спадала изнуряющая жара, мы принимались за уборку сена. Отец для этого готовил вилы с длинной трёх, четырёх- метровой ручкой и с их помощью укладывали его на чердак дома, приспособленного под сеновал. Особо, в одной из его сторон, хранили сено с лесных полян, в котором было много душистых трав. Про него мама говорила, что им можно заваривать чай, такое ароматное и полезное оно было. Им кормили корову Сивку до и после отёла.
       Чтобы всё было хорошо сложено, отец забирался на чердак по лестнице, а я, цепляя вилами сено, подавал ему через дверцу-лаз. Сенцо, как ласково называли его у нас, было сухим и пушистым. Чтобы удержать его на вилах, надо было как можно больше наколоть на них, неоднократно нажимая ногой. Порой утрамбовывалось столько, что трудно было даже поднять. Приходилось сначала ставить вилы с сеном на ручку и только потом поднимать с земли. Лаз был не так велик, и навильник с навьюченным сеном еле проходил в него. Отец ворчал, пытаясь своими вилами мне как-то помочь протолкнуть его на сеновал.
       На такую работу я надевал рубашку, хотя было безумно жарко. Одежда немного защищала от ожогов лесной крапивы, попадавшейся в сене и не терявшей почему-то своей жгучести, от царапания колючек или от пересохшей травы, сыпавшейся за шиворот рубашки. Мелкая труха набивалась в волосы, прикрытые кепкой, попадала в нос, уши, глаза… Уставшие от однообразной работы, мы с отцом менялись местами. На помощь приходили сёстры Дина и Нина, которые трамбовали ногами взъерошенное сено на чердаке, мама подскребала упавшее от него клочья граблями, чтобы сохранить до последней былинки.
       Проще было сделать во дворе дома небольшой стожок, хотя это требовало особых навыков по скирдованию. Сложить копну или стожок надо было так, чтобы осенние дожди и зимние метели не промочили его насквозь, а сено там оставалось сухим и пригодным.
       В сенокосную страду работали до густых сумерек, а если раньше заканчивали уборку, то ещё носили в бочки воду для полива грядок на огороде. После трудового дня, несмотря на усталость, приводили себя в порядок, садились с Валерой на велосипеды и катили в соседние деревни в клуб на танцы. Это были Гамалеевка, Берёзовка, посёлок Плоский. Танцевали под гармошку местного гармониста, а потом, когда появилось электричество, – под музыку, звучавшую из проигрывателя для пластинок.
       Нагулявшись, возвращались с Валерой домой. Чаще это было на заре, когда пели петухи, передавая эстафету от одного подворья к другому. Воздух в это время был по-утреннему чист и свеж. Зная, что дверь дома закрыта изнутри на крючок, мы с братом, не беспокоя родителей, шли на сеновал чердака. Поднимаясь по лестнице, видели, что мама для нас, как всегда, оставила на сеновале свежее парное молоко от вечерней дойки. Право первому выпить из трехлитровой банки я уступал младшему брату. Обхватив её руками, он пил через край не отрываясь и спохватывался, когда на дне оставался лишь стакан молока, а иногда, увлёкшись, Валера спрашивал меня:
       – Гена, а ты будешь?
       Я отрицательно мотал головой, давая понять, чтобы он пил до конца, хотя мне тоже очень хотелось. Усталые от дневной работы, разморенные ночными развлечениями, мы с ним валились на сеновал в душистое ароматное сено и мгновенно засыпали. Казалась, что только сомкнули глаза и погрузились в сон, как слышался вновь голос отца, будивший меня на сенокос… Немного грустно становится от того, что, открыв глаза, я уже не увижу рядом отца и не услышу его голоса, и от этого, сопротивляясь прожитым годам, чаще начинает биться моё сердце, напоминая своим волнением об ушедших счастливых днях детства и юности…
Ночные часы! Как в них много того, что даёт человеку силы, тревожит его душу и влечёт к познанию неведомой жизни и вечной тайны бытия. Размышляя, казалось, я не спал всю ночь… или это был сон наяву… Будто через мгновение открыл глаза и взглянул на небо, а оно, посветлевшее, с розоватым оттенком, простиралось надо мной, укрывая прозрачным занавесом утренней зари. Прямо над моей головой, делая спиралеобразные круги по стволу дерева, в ветках которого была моя лежанка, перепискивались между собой поползни – самец и самочка, ловко передвигались по коре, снизу вверх, в поисках гусениц, долгоносиков и листоедов для своих прожорливых птенцов. Они так увлеклись поисками своей добычи, что не замечали меня. От их усердной работы крошево старой трухлявой коры сыпалось прямо на моё лицо. К этому неудобству добавился и утренний туман, влажным одеялом накрывший меня с головы до ног. Было зябко, и, чтобы согреться и размять затёкшее тело, я спрыгнул на землю. От вечерних страхов не осталось и следа.
       
       Светало быстро. Природа, смежив на ночь лишь один глаз и притворившись спящей, весело оживала в сумерках нежного рассвета. Воздух был как родниковая вода необыкновенно чист. В лёгкой дымке летнего утра, в шорохе муравьёв, выползших на разведку из муравейника у приваленного к пню старого дерева, в шелесте берёзки, в трепете каждой осинки и даже в мелодичном звучании иголок на ёлке чувствовалось пробуждение нового дня. Почва под ногами вздыхала и сыро туманилась обильной росой…
       Через некоторое время на вершинах самых высоких деревьев блеснули первые полоски огненного света восходящего над горизонтом солнца. Не было ни ветра, ни тени, ни движения, ни шума; в мягком воздухе разливался запах свежести и той торжественности, когда уже всё светло, но ещё так безмолвно. От мокрой земли пахло лесной прелью; чистый, лёгкий воздух переливался вместе с прохладными струями ароматного сена. Над лесными далями и болотными туманами дотлевающей утренней зари многоступенчатой трелью стал солировал дрозд, один из лучших певцов брянского леса. Уединившись рядом, где-то на опушке, он своим треском, щебетанием и пересвистом уверенно обозначал территорию… Не претендуя на неё и кукукнув на лету только несколько раз, растворилась в мареве начинающегося утра кукушка…
       Вдалеке загомонили и другие птицы. В этот утренний час мне как никогда спокойно дышалось.

Путешествие на мельницу
       
       Трудное послевоенное детство запомнилось недоеданием и, в первую очередь, отсутствием хлеба. Мне всегда хотелось наесться им досыта. Его недостаток особенно чувствовался при переменах в стране или во время неурожаев. Добывание хлеба насущного было главным для всех сельских семей, переживших лихолетье Великой Отечественной войны. Наша большая семья не была исключением. Каждый знал: если на столе будет хлеб, а в хозяйстве – корова, семья выстоит.
       Хочу поведать своим современным читателям о том, что хлебные буханки, продаваемые в магазинах, не растут в поле, а выпекаются из муки. В моём детстве всё, что предшествовало её появлению, сопровождалось тяжёлым трудом селян. Если в доме появлялась мук?, значит, хозяйки испекут и хлеб. Для этого с весны до глубокой осени все трудились на колхозных полях. Деньги за такую работу не платили, а засчитывали трудодни за каждый трудовой день. Осенью, подсчитав итоги, колхоз сдавал основную часть собранного урожая в «закрома Родины», а оставшееся зерно раздавал колхозникам на трудодни. Его ещё раз провеивали, очищая от сора и примесей. Расстелив плотную ткань, с высоты человеческого роста медленно сыпали на неё из вёдер зерно. Ветер относил в сторону ненужный сор и пыль, а оно золотистым ручейком падало вниз, образуя горку. Тут же во дворе досушивали на жарком солнце и ссыпали уже в свои закрома, изготовленные из деревянных досок. Старались уберечь его от мышей и распределить таким образом, чтобы хлеба хватило до будущего урожая.
       Часть зерна возили на мельницу и размалывали в муку. Поездка туда, да ещё с мешками, была целым событием для ребятишек моего возраста. Накануне в доме царило оживление. Каждый был занят своим делом. Мама готовила чистые без заплат мешки, привязывала к ним тесёмочки-завязки, чтобы ни одно зернышко по дороге не высыпалось из мешка. Мы с Валерой помогали держать их за края – так отцу было удобнее насыпать жестяным ведром тяжёлые, прохладные и чуть пыльные зёрна пшеницы. Родители изредка встряхивали мешки, и зерно насыпалось равномерно. Наполнив их до краёв, ставили в чулан. Затем отец согласовывал с мельником день помола и договаривался с конюхом о выделении лошади. Её давали на два или три двора, чтобы и другие селяне могли смолоть муку. Когда всё было решено, отец с вечера начинал готовить телегу. Приносил «квач» (мягкая кисть) и банку с дегтем, густо смазывал им оси и втулки колёс, собирал сбрую...
       Глядя на его приготовления, мы с братом надеялись, что отец обязательно возьмёт кого-то из нас с собой в эту поездку. Ложась спать, я мысленно загадывал себе проснуться на следующий день как можно раньше, ведь, если случится проспать, на моём месте окажется брат. К моей радости, на следующее утро проснулся рано. Узнал от мамы, что отец уже ушёл за лошадью. Стряхнув с себя остатки сна, стал одеваться. Сидя на топчане, босыми ногами пошарил по полу, отыскивая обувку, оставленную с вечера. Найдя её, наскоро сунул ноги в кирзовые сапоги и выбежал во двор. Увидел сразу на улице отца, он под уздцы вёл к нашему дому лошадь.
       Я заспешил навстречу, открыл калитку. Лошадь, слегка пофыркивая, смотрела на меня тёмными, почти до черноты фиолетовыми глазами, смешно моргая пушистыми ресницами. Её грива и хвост были унизаны множеством колючек от репейника.
       Вскоре услышали голос мамы. Она звала нас завтракать. Отец, привязав лошадь п?водом к телеге, насыпал ей немного овса и направился в дом. Я с Валерой, который к тому времени тоже проснулся, поспешил следом. Усевшись за стол, родители принялись обсуждать предстоящую поездку. Мы с братом, наевшись и услышав от отца, что хорошо будет ещё почистить лошадь, прежде чем отправляться на мельницу, выбежали во двор и решили это сделать сами. Нашли в сарае висевшую на стене старинную гребёнку и, подойдя к лошади, руками и гребнем стали выбирать и вычёсывать из её гривы сухие репьи. Слегка повернув голову, она вначале недоверчиво посмотрела на нас. Мы старались работать осторожно, и вскоре она потеряла к нам интерес: опустив голову, продолжила доедать остатки овса, смешно вытягивая мягкую и слегка пушистую от шерстинок нижнюю губу. Пока возились с лошадью, на пороге дома показались родители. Отец стал запрягать лошадь в телегу, а мы подавали сбрую. Соседка, тоже собравшаяся на мельницу, пришла напомнить, чтобы не забыли и её взять с собой. Папа кивнул давая понять, чтобы она не волновалась. Когда лошадь была запряжена, все пошли в чулан за приготовленными мешками с зерном. Плотные, тугие, они словно присели перед дальней дорогой, ожидая нас. Отец брал их за «хохолок», а мы с Валерой за нижние противоположные углы. Дружно раскачивая, кидали его в телегу.
       Погрузив зерно, выехали из открытых ворот на улицу. В этот раз ехать на мельницу очередь выпала мне. Чтобы брат не обижался, ему разрешили немного порулить лошадью. Заехали к ожидавшей нас соседке и погрузили её мешки. Папа снял с телеги брата, а мне помог забраться на воз, кинув туда мягкую фуфайку, чтобы было удобнее сидеть, и подал мне кнут. Рядом уселась соседка, и мы отправились в путь.
       Чтобы лошади было легче, отец не поехал в телеге, а пошёл по тропинке, протоптанной односельчанами, что пролегала рядом с дорогой. Рассказывал какие-то истории из жизни учеников, школы, шутил с нами. По пути находил грибы: подберезовики, лисички. Если попадались белые, отдавал нам, а мы складывали их в сумку. Подтрунивая над нами, что ему лучше, чем нам на возу, возможно, он лукавил и так усыплял нашу совесть, мы-то едем, а он идёт пешком.
       Держа вожжи в руках и управляя с высоты воза, я был несказанно счастлив и тому, что могу один, без брата, управлять лошадью. Она шагала размеренно и плавно, изредка обметая себя хвостом от надоедливых мух и слепней.
       Мельница находилась в деревне Гамалеевка, и путь к ней лежал по хорошо знакомой мне дороге через лес. Пожилая женщина, сидевшая рядом со мной, добавляла мне уверенности, что, управляя лошадью, не попаду впросак, не наеду на пень или на случайную корягу и не переверну телегу.
       Отец не отставал от нас, он то приближался к телеге, то вновь углублялся по тропинке в лес. Лошадь, отдохнувшая за ночь, размеренно тянула воз. Солнце только-только поднималось над лесом, освещая его первыми лучами. День обещал быть погожим и солнечным.
       Кругом, будто бы радуясь вместе со мной, звенели птицы: вдалеке куковала кукушка, наполняя лес многоголосым эхом, над головой то и дело пролетали какие-то пичуги и одобрительно шумели высокие деревья. Зная почти каждое из них, растущее вдоль дороги, я всё равно с высоты своего сиденья с интересом вертел головой в разные стороны.
       Путь до Гамалеевки был около двух километров, и, проехав лес, мы вскоре оказались на её окраине. Здесь ряды домов с построенными подворьями растянулись вдоль реки Гнилая. Дорога, ведущая к мельнице, пересекала деревню поперек, тем самым сокращала наш путь. На подъезде к мельнице, справа и слева от проезжей части, были «прорвы». Это глубокие ямы в песчаной земле, размытые и заполненные водой. Они образовывались от обильных дождей или весной от потока воды, перелившейся через плотину и прорвавшей её в неукреплённых местах. В них громоздились утонувшие когда-то стволы деревьев, а на глубине водилась рыба. Об этих «прорвах» в народе ходили нехорошие поверья. Местные пугали водяными и лешими, якобы обитавшими в них. С ними были связаны и рассказы о русалках, выплывающих ночью и под шум падающего с плотины водяного потока, под равномерный гул доносившегося сюда мельничного колеса певших свои песни. Действительно, на вид эти места были жутковатые: тёмная, непроглядная вода, торчавшие из глубины гнилые, позеленевшие от водорослей брёвна и палки, заросли осоки и крапивы отпугивали от этих мест. Купаться здесь не решались даже взрослые.
       Проезжая мимо «прорв», осторожно управляя лошадью, добрались до плотины. Длина её была около трёхсот метров, а ширина – на две телеги для разъезда. Дорога заканчивалась широкой площадкой недалеко от мельницы. Здесь стояло несколько гружёных подвод, хозяева которых дожидались очереди, чтобы смолоть муку. Найдя свободное место, остановились. Я и сидевшая рядом соседка спрыгнули с мешков на землю. Отец зная, что нам немало времени придётся ждать своей очереди, распряг лошадь, а я, взяв её под уздцы, отвёл в сторону и привязал. Папа, заняв очередь, решил сходить в школу (она была недалеко от мельницы). Хотя было время каникул, его как директора всё равно волновала сохранность здания, интересовали события, произошедшие в Гамалевке. Он ушёл, а мы стали ждать своей очереди, разглядывая знакомые места.
       Запруда плотины для мельницы представляла собой дубовые кряжи, забитые в грунт и торчащие над водой. Стоявшие десятилетиями, они набухли от воды и набрали небывалую прочность. Такие дубы называли морёными. Они не гнили и со временем приобретали синеватый оттенок. Когда доводилось нырять здесь и смотреть на них снизу, то они были таинственными, мохнатыми от водорослей; шевеля в потоках воды зеленовато-коричневыми бородами, скользкими и неприятно холодными на ощупь, производили загадочное, колдовское впечатление.
       Река, наполнявшая озеро, протекала в основном по лесистой местности, по глухим борам, через буреломы, в некоторых местах к её берегу нельзя было подойти. Вода в ней была ключевая и очень холодная. Во время жарких дней солнце своими лучами не прогревало её поверхность из-за густых зарослей, и купаться в верховье, ближе к нашему поселку Заречье, в ледяной воде было просто невозможно. Мы с ребятами приезжали на велосипедах или приходили пешком, чтобы поплавать в тёплой воде проточного озера у мельничной плотины. В местах, где река протекала вдоль деревни Гамалеевка, можно было подойти к её берегам, а ниже по течению она вообще больше не пропадала в лесных чащобах и протекала по полевщине. Она превращалась в обычную маленькую речушку с прогретой солнцем водой и была доступна для людей.
       Ожидая очереди, отошёл от плотины, где не было слышно скрипа вращающихся мельничных колёс и шума падающей на них воды. Красота начинающегося дня завораживала. Тихо плескалась вода о пологий затопленный вместе с травой берег, а дальше, по мере удаления от него, к середине озера, дно покрывал чистейший жёлтый плотный песок. Чтобы рассказать своим деревенским друзьям о воде у плотины, разувшись, подвернув повыше штанины, тихонько зашёл в реку. При моём приближении, с берега испуганно, одна за другой спрыгнули несколько лягушек, до этого дремавших в лучах утреннего солнца.
       Мой страх перед охладившейся за ночь водой никому не был виден. Я стал не спеша заходить всё глубже, слегка шевеля пальцами ног и постепенно пробуя воду. Не успевшая остыть за ночь, она была на удивление тёплой и словно дышала, отдавая при этом мягкую приятную прохладу. Пахло рыбьей чешуёй, сырыми морёными стволами утонувших деревьев, водорослями и укрывавшими водную гладь кувшинками.
       Поднявшееся из-за леса солнце освещало поверхность воды, подёрнутую рябью. На середине озера она рассыпалась серебристыми морщинками и искрилась всеми цветами радуги. От этих блёсток невольно закрывались глаза и на душе становилось легко и приятно. На мелководье, в прозрачной воде, стайками плавала мелкая рыбёшка. Стоило мне пошевелиться, как они дружно и молниеносно исчезали в глубине озера. Через некоторое время они вновь появлялись и также быстро исчезали. Всё было незабываемо красиво и чудесно, возникало неповторимое чувство гармонии с окружающей природой…
       Осматривая не раз виденные мной места, не услышал приближавшихся шагов отца, а он, увидев меня стоящим на мелководье, предложил искупаться. Я охотно согласился. Мне давно этого хотелось, но не решался один, ещё не был уверен в себе, хотя уже держался на воде и плавал «по-собачьи», быстро гребя перед собой руками. Раздевшись, забежал в воду, поддавая коленями брызги в разные стороны. И пока отец не спеша снимал верхнюю одежду, я, отойдя от берега на небольшую глубину, пытался плыть к мелководью, крича ему:
       – Папа, смотри, как я умею! Папа, смотри, я плыву!
       Отец поспешил ко мне. Опустив ладони в воду, потёр их одна о другую. Зачерпнув пригоршней освежающей влаги, слегка облил свои плечи, грудь. Лёг на воду и, оттолкнувшись ногами от дна, красиво поплыл. Он лодочкой складывал ладони, резко выбрасывал вперёд поочередно руки, продвигаясь по глади озера. Это плавание не было похоже ни на «брас», ни на «кроль». Видимо, армейская служба отца у моря повлияла и на стиль плавания. Я, как ни старался плыть, как он, так и не смог повторить.
       Наше купание прервал голос соседки, она кричала, что подошла очередь. Не мешкая мы вышли из воды и, одевшись, направились к мельнице. На пороге стоял мельник. Это был пожилой деревенский мужик, с ног до головы припорошенный белой мучной пылью. Она была на волосах, на руках, на ресницах, на бровях и на одежде. Сняв с головы какой-то треух, напоминающий шапку, он ударил им о колено, подняв белое облако. С видом знатока своего дела дал нам команду заносить мешки.
       Мельница была построена задолго до моего рождения и имела вид наскоро сооружённого здания, высотой в полтора этажа. У неё было два колеса, на них в зависимости от направления потока воды, регулируемого мельником, падала вода. Если она лилась на одно колесо, то скорость вращения была меньше, а если на два, то мельничный вал вращался с б?льшей скоростью. Поток быстрой, светлой воды, шевеля водорослями, прилипшими ко дну лотка, с шумом падал на выступающие лопасти колёс. Вращая их с завидным упрямством, стремился быстрее преодолеть препятствия и слиться с основным потоком реки. Шум падающей воды и грохот от вращающихся жерновов заглушали нашу речь. Приходилось кричать.
       Мужики, уже смоловшие свою муку, помогли нам перенести мешки с зерном и засыпать его в конусообразный ящик. Через регулируемый засов зерно из него сыпалось самотёком на каменные жернова, перетиралось между ними до пыли, превращаясь в чистую, качественную муку. Ступеньки и пол в мельнице были сделаны из досок. Под тяжестью человека с грузом они прогибались, скрипели, издавая под ногами пугающий звук треснувшей доски.
       Готовый помол по наклонному жёлобу стекал вниз в натянутый мешок. Мука была слегка тёплой и пушистой. Мельника просили не молоть зерно разных сортов в один и тот же день, чтобы в пшеничную муку не попадала ржаная или, хуже того, мука из желудей. Смешиваясь с белой, она ухудшала её качество, хотя, отдельно смолотая, она ещё с давних времён использовалась в пищу. Селяне из неё выпекали хлеб, варили кофе, кашу, выпекали лепёшки, оладьи. Конечно, для этого собирали только созревшие жёлуди, желательно после первых заморозков. Очищали от кожуры, измельчали в ступке, заливали водой и постоянно меняли её в течение двух суток, удаляя дубильные вещества, и уже после этого сушили, измельчали в муку.
       С мельницы, ближе к вечеру, возвращались домой тем же путем, уставшие, но счастливые и довольные от сделанной работы. Да к тому же выяснилось, что отец, посетив школу, зашёл и в Гамалеевский магазин, но скрыл это от нас. И каково же было наше удивление, когда он достал вкусное печенье, бутылку газированной воды и, развернув большой газетный кулёк, высыпал разноцветные карамельные конфеты-подушечки с начинкой внутри и обсыпанные сахаром… После купания в озере и проведенного дня на воздухе без еды, это было настоящим праздником…
       Приездом домой закончилось и наше путешествие на мельницу. Вечером того же дня мама подготовила дежку и замесила тесто, расхваливая мельника за хорошо смолотую муку, а нас за удачную поездку. Утром следующего дня она уже хлопотала у печи, готовя к выпечке круглые ковриги из нового урожая. Домашний хлеб из свежесмолотой муки по маминому рецепту был просто волшебный и имел незабываемый вкус…
       Мельница на реке Гнилой в деревне Гамалеевка работала до шестидесятых годов, а потом ещё долго стояла, напоминая прошлое. В селе Валуец к тому времени построили механическую, хлеб стали выпекать вначале в небольших сельских пекарнях, а затем и в Почепе на хлебозаводе, постепенно отучив сельский народ от выпечки собственного хлеба. Однако мук?, смолотая на такой мельнице (у нас её называли «вальцовка), была другого качества, из-за которого, как говорила мама, хлеб «плохо подходил» и получался не таким вкусным и пышным. И сегодня, несмотря на обилие и разнообразие сортов хлеба, мне хочется уловить тот знакомый запах брянского, маминого, хлеба.

Дороги без следов

       Зима… В это время стоят короткие, как близнецы, похожие друг на друга дни. Их монотонность нарушала пора зимних каникул, которые я всегда проводил дома, с родителями в посёлке Заречье, что затерялся на окраине брянских лесов. К этому времени с детства осталось двойственное чувство. Первое – это ограничение свободы, и второе – прикосновение к прекрасному, к одному из красивейших времён года, с его неповторимыми морозными днями, снегами и сугробами, метелями и вьюгами, с застывшими под шапками пушистого снега деревьями. Ограничение детской «свободы» проявлялось не только в том, что не было возможности, как летом, побежать в лес на свои излюбленные места, но и отсутствием тёплой одежды и обуви.
       Во времена моего детства и юношества зимы были снежными, погода холодной, а морозы – трескучими. В лёгкой одежонке на улицу надолго не выйдешь, простудишься и заболеешь, тогда никакие травы и настои, заготовленные для таких случаев, не помогут, одеваться надо было тепло и основательно.
       Бедно тогда жили семьи. Мама, как могла, шила и перешивала одежду от старших детей на младших. Материала для обновления уже поношенных вещей не было. Однако в эту зиму спасла отцова шинель, которую он после войны долго носил, и ему уже «надоело», как сказал отец на семейном совете, «ходить в военной форме на работу». Остатки «крепучего мягкого сукна» от офицерской шинели после перелицовки на изнанку пошли на обшивку фуфаек для взрослых, утепления и наращивания зимних пальто для детей.
       Как ни старайся, всё равно долго без движения в такой одежде на морозе не пробудешь. На ноги наматывали портянки, а иногда и не одни, затем надевали валенки, латаные и перелатанные. Ведь новых была всего одна пара мужская и одна женская, их дедушка сам валял к зиме. Валенки старались одевать только в магазин, на дальние поездки или в гости. Заботы об одежде, конечно же, были на плечах наших родителей, а мы, дети, относились к этому как к данности, и потому жизнь для нас зимой была в радость.
       Вспоминается один из многих зимних дней. В тот год зима выдалась снежная, морозная, с вечера за окном сильно мело. Метель, гуляя над притихшими, занесёнными снегом сараями и деревенскими хатами, завыванием отзывалась в печной трубе, мы с замиранием сердца слушали её пляску, пока не уснули на печи крепким сном. Проснувшись рано утром, я свесил голову с печки, не желая выползать из-под одеяла. Внизу о загнетку стукнула заслонка, мама готовилась развести огонь, чтобы истопить печь. Она уже подоила корову, процедила молоко и поставила его на стол в кувшине. За ночь в доме заметно похолодало. Его стены из самана довольно хорошо держали тепло, но при сильных морозах в доме всё равно становилось прохладно.
       Видя мою вихрастую голову, мама попросила меня открыть вьюшку – деревянную заслонку в трубе, находившуюся со стороны печи. Открывая её, я снимал металлические кружки, сохранявшие тепло, и в печи начиналась тяга. Это было привычным и несложным делом. Ещё немного полежав, спустился вниз, чтобы выбежать во двор по своим делам.
       Н?скоро сунув ноги в отцовские валенки, накинув на себя что попалось под руки из одежды, толкнул обмёрзшую, в серо-белом инее входную дверь, вышел во двор. После вчерашней вьюги там было белым-бело. Безбрежно раскинувшийся снег, словно белый пух, лежал нетронутый; едва заметный след по снегу был протоптан только до туалета. Чтобы не замёрзнуть, утопая в пушистом снегу, и я бегом направился в том же направлении, изредка полами одежды загребая снег себе в валенки. Он холодными колючими иголками ссып?лся внутрь, где сразу таял от моих тёплых, босых ног. На обратном пути, уже окончательно проснувшись, стал оглядывать двор, так преобразившийся после бушевавшей метели. Все деревья в саду были покрыты толстым слоем снега. Под его тяжестью тонкие, гибкие ветви берез и ягодных кустов склонились до земли. Снежный покров в несколько раз был толще самих веточек, как будто на их плечи кто-то набросил пушистую мамину шаль, связанную из белого козьего пуха.
    От белизны снега зажмурил глаза, и сразу в памяти всплыла картина: мама искусно вяжет шали себе и своим дочерям – моим сёстрам Дине и Нине. Опушённые резными кружевами по краям, шали были разных размеров и различной вязки. Мама любила разводить пуховых коз. Такие козы молока давали совсем немного – и то для выпаивания своих маленьких козлят. Им требовался особый уход в кормежке и чистоплотность при содержании. Когда козы начинали линять, наступало время сбора шерсти. Их несколько раз в день вычёсывала специальным гребнем. После чего перебирали козий пух: освобождали от длинных жёстких шерстинок, от травы, репейника и попавших колючек, а затем очищенный – мама пряла. Для прочности и экономии шерсти в пряжу добавляла из катушки белую нить и на неё накручивала козий пух. Когда нитки были готовы и смотаны в два-три клубка, мама крючком вязала шаль или платок. Делала она это в основном в поздние, длинные зимние вечера. Затем стирала связанную вещь, от чего она становилась белоснежной, и сушила, натянув её на вбитые в стене гвозди, растягивая до нужного размера… Я протянул вперед руку, чтобы прикоснуться к белой пуховой маминой шали… Но рука коснулась холодного пушистого снега… Открыв глаза, вновь увидел белоснежное холодное покрывало…
       Немного пугающе от бани до сарая на натянутой веревке, поскрипывая и медленно колыхаясь одной целой стеной, висело бельё, вывешенное для просушки. От ветра на морозе оно замёрзло и выглядело причудливо. Раскинутые вниз рукава рубашек почти касались снега, а на всём протяжении веревки сверху ровным толстым слоем лежал снег. Раздосадованный воспоминаниями о тепле, не удержался и дернул за рукав одной из рубашек. Снег как по команде гулко и ровно упал вниз, образуя на сугробе толстый белый валик. Конечно же, часть снега попала мне за шиворот и в голенища валенок.
       Отряхнув бельё от снега, представил, как мама с мороза принесёт его в дом, где оно досохнет и будет источать при этом неповторимый аромат мороза. Он особенно чувствуется, когда гладят бельё утюгом, разогретым на древесных углях. Это была специальная наука, и ею мы, мальчишки, владели в совершенстве. Зная это, меня просили приготовить утюг. Угли для него подбирались без пепла, хорошо тлевшие и долго сохранявшие жар. Лучше всего разжигался утюг, когда топилась печь, где можно было выбрать берёзовые жаркие угли. После прогорания в утюге их заменяли новыми. Если я ленился и не всё высыпал, жалея несгоревшие угли, то оставалось много пепла, а он мог просыпаться через дырочки утюга, находившиеся чуть выше его платформы. Они служили для раздувания углей. Высыпавшийся пепел мог испачкать белье или – хуже того – прожечь. Случаи такие были, за что меня журили…
       От холодного ветра и сквозняка во дворе, от снега, попавшего в валенки, становилось зябко и неуютно, и я, наконец, освободившись от своих мечтаний, поспешил в тёплый дом. Мама уже затопила печь. Огонь языками пламени лизал поленья дров, они сипели и выделяли капельки влаги, от них в хате стоял лёгкий запах дыма, придававший комнатам уют и тепло.
       До завтрака оставалось совсем немного времени. Забрав свои вещи с печи, я оделся и подошёл к окну, чтобы лучше рассмотреть двор и всё происходящее там. Но стёкла покрылись толстым слоем инея. Словно невидимой кистью великого художника, они были расписаны красивыми узорами. Угадывались многочисленные звёздочки-снежинки, огромные хвойные ёлки, величаво раскинувшие свои лапы, а огонь, плясавший на поленьях в печи, отражался в них миллиардами разноцветных искорок. Попытался пальцем и своей ладошкой растопить иней, протаять маленькое окошко для себя в этой картине, но не тут-то было. Тогда взял металлическую ложку и стал ею скрести стекло, очищая от снежного узора. Мама, увидев «мою работу» и опасаясь, что «мы можем остаться без стекла», стала меня ругать. Через некоторое время, смягчившись, сказала:
       – Возьми хотя бы тарелку и подставь, а то снег растает на подоконнике. А лучше бы ты сходил с отцом в подвал и принёс к завтраку солений.
       Меня не надо было долго просить. Одевшись, поспешил выйти из дома и уже на пороге из рук мамы получил большую чашку для огурцов и помидоров. Сбежав с крыльца, увидел отца, деревянной лопатой расчищавшего дорожку. Услышав от меня просьбу мамы, отец воткнул в глубокий снег лопату и пошёл к погребу, а я поспешил за ним.
       Погреб у нас находился с противоположной стороны дома, и к нему можно было пройти через калитку, ведущую в сад. Наш подвал, как и у всех соседей, представлял собой квадратную яму приблизительно четыре метра в ширину и четыре в длину, перекрытую сверху расколотыми вдоль дубовыми пластинами, плотно подогнанными друг к другу и засыпанными толстым слоем земли. Для входа в него рубился деревянный лаз из таких же, как и на перекрытии потолка, пластин. В него опускалась деревянная лестница, и получался своеобразный спуск. Все стены погреба были укреплены дубовыми брёвнами, чтобы земля не осыпалась и не портила припасы. Высота от низа до верха помещения была чуть больше роста отца, примерно около двух метров. Сверху, над землей, лаз закрывался тяжелой деревянной крышкой. Кроме входа, было ещё одно отверстие для вентиляции и загрузки картошки, состоявшее из отверстия размером тридцать на тридцать сантиметров, в котором, укрепляя стены от осыпания песчаной земли, находились четыре доски соединенные между собой. Отверстие на зиму закрывалось соломой, чтобы холод не проникал в погреб, а осенью не набежали мыши. Солома позволяла помещению «дышать». Внутри подвала доски спускались от верха потолка примерно на один метр. Эта высота учитывалась, чтобы при ссыпании картошки через жерло, она сильно не билась, и жёлоб не упирался в картошку.
       Над всем этим строилась крыша из дора, укрывающая его земляную насыпь от дождя и снега, а стороны зашивались досками, образуя летний сарай с дверью для входа. В любое время года, при открытой двери, сюда любили приходить куры, покопаться в остатках соломы. Зимой им было здесь тепло и уютно, а летом и весной они иногда несли там яйца. Мама просила нас следить за квочками, чтобы они, р?ясь на погребне и разбрасывая лапами остатки перетёртой старой соломы, глубоко не копали, не делали ямок в том месте, где была «вентиляция».
       Спустившись вниз по приставной лестнице вместе с отцом, мы осмотрелись. В погребе стоял терпкий дух подземного помещения с ароматами укропа, кислого рассола огурцов, пряного запаха квашеной капусты, дубового дерева и ещё чего-то знакомого и вкусного. Постепенно в темноте глаза стали различать предметы, находившиеся там. Вдоль стен стояли бочки с квашеной капустой, с огурцами, помидорами и кастрюля с солёными грибами.
       Иногда для освещения погреба мы брали с собой керосиновый фонарь – «летучую мышь». Он, в отличие от керосиновой лампы, был пожаробезопасным и более надёжным, его можно было переносить по улице во время ветра, не погасив огня. Чистка стекла и подготовка фонаря к работе входила в мои обязанности. С ним мама часто ходила доить корову в тёмное время. Но в это раз мы обошлись без него.
       Отец достал квашеной капусты, помидоров, огурцов, сложил всё в миску и отдал мне, а сам закрыл бочки деревянными кружками из дуба, придавив сверху камнями-голышами. Держа чашку с солениями перед собой, поднимаясь по лестнице, я вдыхал аромат рассола солёных огурцов, от которых так хотелось откусить. Удержаться от такого соблазна было невозможно, и, пока я шёл до двери дома, обязательно по пути съедал один или два влажных огурчика. В погребе, как говорила мама, припасы есть было нельзя. По её и бабушкиным утверждениям, там после этого могли завестись мыши.
       Пока мы ходили за солениями, мама приготовила завтрак. Вскоре с улицы пришёл отец. Он шумно отряхнул в коридоре веником валенки и вошёл в дом с клубящимся белым паром от мороза. Сняв верхнюю одежду, сел за стол, а за ним и все остальные.
       На столе уже дымился мамин драный кулеш. Готовила она его по-брянски. На сковороде жарила кусочки свиного сала, затем добавляла мелко нарезанный репчатый лук. Заливала туда натёртую на мелкой тёрке сырую картошку. Ставила в печь, и вскоре всё это превращалось в аппетитный кулеш с румяной, красивой корочкой, особенно вкусной и хрустящей по краям. Поставив сковородку чепелем на деревянный кружок в центр обеденного стола, мама разрезала кулеш на куски, при этом детям доставались поджаристые и хрустящие… Ели драный кулеш вприкуску с ароматным домашним хлебом, с огурцами, помидорами, запивали молоком, кому как нравилось.
       За завтраком родители обсуждали, сколько снега намело за ночь, не случилось ли чего в деревне, не было ли каких ночных происшествий. Вспомнили случай. Перед тем как затопить печь, открыли вьюшку, и на загнетку упала большая чёрная птица. Она была ещё жива и сильно напугала маму. Наверное, ночью во время метели, заблудившись и намокнув от снега, птица села на трубу, чтобы просохнуть и отдохнуть, но, не рассчитав, упала вниз. Придя в себя от испуга, мама потом шутила, что теперь не надо чистить трубу, птица крыльями вычистила в ней всю сажу. Чёрную перепуганную ворону, а это была она, отец выпустил во двор. Прежде чем улететь, гостья успела перепачкать сажей белый снег в нашем дворе. Когда мы не хотели по утрам умываться, отец частенько напоминал о грязной вороне…
       Заканчивая завтрак, все получали задание. Кому принести сено для коровы, кому чистить дорожки, а кому помогать маме по дому. Одевшись, с Валерой вышли во двор. Он стал расчищать дорожку к поленнице, а я – к сеновалу. Мне надо было достать сена для Сивки. Ближе к весне она должна была принести нам телёночка, и мама подкармливала её душистым сеном с лучших лесных полян.
       Взяв большие лёгкие деревянные лопаты, изготовленные дедушкой из широких, хорошо оструганных и отполированных досок, стали расчищать снег. Он был белее бумаги. На нём не было даже ни одного следка от пробежавшей кошки, собаки или птиц, залетающих на кормежку во двор. Снег был невесомым, пушистым и скользя слетал с наших лопат, поднимал облако жёстких снежинок. На шум, потягиваясь, прогибая спину и зевая, как бы нехотя, из конуры вышла собака. Нащупав в кармане завалявшийся кусочек хлеба, кинул ей, она сразу оживилась, завиляла хвостом и с лёта проглотила его. И тут же стала тянуться ко мне, до хрипоты натягивая на шее верёвку, выпрашивая, чтобы её отвязали.
       Во дворе недалеко от меня был отец. Сжалившись над собакой, я попросил разрешения отвязать её. Пусть побегает по снегу, пока мы чистим дорожки. Отец на удивление быстро согласился и, рассуждая вслух, сказал, что ночью собака долго на кого-то лаяла, может быть, какой-то зверь в ненастную погоду подходил близко к дому.
       От работы стало жарко. Решили сделать перерыв и немного отдохнуть. Оставив лопаты в снегу, пошли отвязывать собаку. Освободившись от привязи, она стремглав побежала по глубокому снегу, не разбирая дороги, в сторону сада. Мы с отцом, удивившись собачьей прыти, пошли за ней. Она бегала между фруктовых деревьев и, опустив голову, принюхивалась. Подойдя ближе, увидели на снегу множество следов и обглоданные зайцами тонкие ветки слив, яблонь. Следы из сада вели к стогу соломы, стоящему на отшибе. Было видно, что после ночного пиршества «разбойники» отдыхали в нём. Вот и наша собака не зря беспокоилась ночью, чуя непрошеных гостей. Укрытые нижние стволы деревьев завалило снегом, а те, что находились выше, оказались незащищенными и доступными для зайцев. Слегка расстроившись и вернувшись во двор, продолжили расчищать дорожки, обсуждая ночное происшествие… Работая, строили планы, что, как только всё закончим, побежим к ребятам на пруд, где будем кататься на коньках и играть в хоккей.
       Наконец дорожка к сеновалу была расчищена. Поставив лопату, я по приставленной к фронтону дома лестнице полез на чердак. Поднявшись, увидел, что край у двери весь был припорошен снегом. Сильным ветром через щели нанесло маленький сугроб. Деловито стряхнув рукавицами снег, стал набирать плотно сложенное и утрамбованное сено. Нагребая руками охапку пахучей травы, поискал в нём и осенние запасы… Первым попалось мёрзлое яблоко, затем ещё одно и ещё… Это осенью родители припрятали в сено яблоки, груши, чтобы зимой можно было ими полакомиться. Рассовав по карманам ледяные, звенящие от мороза вкусности, спустился с лестницы и пошёл в хлев к Сивке. Положив ей сено в ясли, поспешил в дом, чтобы опустить яблоки для размораживания в чашку с холодной водой.
       Мама, видя, что я уже отнёс сено корове, приготовила ей пойло из тёплой воды, варёной толчёной свёклы, картошки, муки и попросила тоже отнести ей. Взяв ведро, снова пошел в хлев. Корова, почуяв питье, повернулась ко мне, облизывая свой влажный нос длинным розовым шершавым языком, сворачивая его кольцом и зализывая до ноздрей, проявляя явное нетерпенье. Поставив ей ведро, стал ждать, когда она выпьет, а сам начал осматриваться. Наша корова, как говорила мама, была чистоплотной. В одной стороне хлева она отдыхала, в другой – справляла свои естественные нужды, а у стены была кормушка для сена. Подстилкой Сивке служила солома, толстым слоем раструшенная под её ногами. Здесь пахло парным молоком, коровьим теплом, легким запахом навоза, шерсти и ещё чем-то домашним. Корова выпила всё пойло и вылизывала содержимое на дне ведра. Я в это время почесал ей между рогами. Убрав ведро, погладил снизу её длинную шею, от чего она её вытянула, обдав меня тёплым дыханием, ткнувшись в руку мокрым, скользким от питья носом.
       Вернувшись из хлева, побежал на улицу. У проезжей части дороги увидел отца, он разговаривал с конюхом. Прислушавшись, узнал, что конюх уже побывал на конюшне, задал корм лошадям, распределил на разные работы, а теперь возвращался домой. Услышал от него и новость, что «гнедая», одна из рахманых кобыл, ночью принесла потомство: ожеребила жеребёнка с белой звёздочкой на лбу.
       По проторенному следу от саней конюха, негромко переговариваясь между собой, шли деревенские бабы за водой. В морозном чистом воздухе их приглушённые голоса были хорошо слышны на большом расстоянии. Великолепен был вид этого белого бескрайнего пространства. Оно простиралось вдоль улицы за околицу и заканчивалось только у леса. На опушке сплошной стеной стояли заснеженные деревья, опустив до земли свои ветви-руки под тяжестью снега.
       Воздух был заполнен удивительной тишиной, её даже не нарушали привычные, размеренные утренние звуки: звон вёдер, скрип журавля над колодцем, морозное похрустывание полозьев изредка проезжавших саней, редкие удары топора и глухие, утренние голоса односельчан, переговаривающихся где-то вдалеке.
       Домой заходить не хотелось, решил найти кого-нибудь из друзей, поделиться новостью о жеребёнке и, объединившись с ним, сходить на конюшню. Хотелось самому увидеть его, а потом сбегать на болото, где замёрз лёд, и покататься на коньках или лыжах. Конечно, коньков настоящих у нас не было, да и лыжи были только одни у охотника Шаройкина Кости. Они у него были самодельные. Эти лыжи, дубовые и очень широкие с разрешения отца, иногда выносили покататься его дочери Надя и Шура. И мы гурьбой, по пять-шесть человек, усаживались на них и катались с горки. Настоящие коньки, и то старые, появились у меня примерно в четырнадцать лет, их подарил дядя Иван Ашеко, долго хранивший их под застрехой своего дома. Собравшись с друзьями, решили первым делом зайти на конюшню и посмотреть жеребёнка. Решили и пошли, громко обсуждая предстоящую встречу.
       Деревянные, высокие и тяжёлые ворота были закрыты. Для удобства они располагались с двух противоположных сторон конюшни, чтобы в одни въехать на телеге, а в другие – выехать. Мы с трудом протиснулись в ближние к нам, со стороны улицы. На конюшне хлопотала помощница конюха, тётя Алёна. Увидев гурьбу пришельцев, строго спросила, зачем пожаловали. Мы наперебой стали просить показать родившегося жеребёнка. Видя наш интерес, она повела нас к рахманой. В это время в конюшне было мало лошадей, большинство из них забрали на работу. Остались только с жеребятами или неподкованные.
       На конюшне пахло сеном, лошадиным навозом, сыромятной кожей от сбруи, теплом, оставшимся от ночного пребывания лошадей. Когда подошли ближе, увидели маленького, уже стоявшего на ногах жеребёнка. Он был тёмно-коричневого цвета, с шелковистой шерстью и белым пятнышком на лбу, примерно на уровне глаз.
       Эта звёздочка, вызывая умиление, придавала симпатии родившемуся жеребёнку. Видя толпу галдящих ребятишек, он испуганно смотрел на нас влажными, тёмными глазами и прижимался к свой матери, слегка покачивая коротким кучерявым хвостиком. А она низким, утробным ржанием подбадривала его, призывая не пугаться, и подбородком тёрла по его спине и бокам. Рассмотрев жеребёнка и поблагодарив тётю Алёну за разрешение посмотреть его, поспешили на замёрзший водоём.
       Путь туда прокладывали, идя «гуськом», на ширину следа одного человека, по бывшей тропинке, укрытой пушистым и глубоким снегом. Добравшись, увидели болото, края которого окружали заснеженные деревья и кустарники. Было как в сказке. И кусты, и торчавшая сухая трава из-подо льда у края болота – всё было опушено блестящим инеем. Редкие лучи солнца, проникающие через заросли заиндевевших кустарников, отражали в нём холодный блеск алмазных россыпей. Если стукнуть палкой по такой ветке, то с неё ссыпался град жгучих мелких иголок, освобождая от своей тяжести сучья.
       Выпавший за ночь снег небольшим слоем покрывал лёд, и, чтобы он не мешал нам кататься на коньках, решили его расчистить. Взяли заранее принесённые куски досок, припрятанные неподалёку, и принялись за работу. Разгребая снег, оставляли и небольшие площадки шершавого льда со снегом для катания на деревянных и двухполозных коньках.
       Завершив очистку, начали готовить самодельные коньки. Обычная проволока диаметром около восьми миллиметров, прибитая к деревянной дубовой основе, позволяла хорошо скользить по льду. Эти коньки крепили к валенкам тонкими верёвками или тесёмками. Они стягивались деревянными палочками-накрутками. Иногда, чтобы не отвязывать коньки, мы менялись валенками друг с другом. Среди нас было много и «зевак», у которых не было и таких коньков. Они нам сильно завидовали и радовались, когда им давали покататься на двух или на одном коньке.
       Наигравшись на льду, шли кататься на горки. Крутых склонов у нас в посёлке не было. Для большей скорости приспосабливали деревянные скамейки, на которых хозяйки, сидя, доили коров. Их не один раз обливали холодной водой, пока не намерзал толстый слой льда, и они становились очень скользкими ледянками. Перевернув вверх тормашками, мы садились на ледянку сверху между ножек, иногда на перекладину и с невероятной скоростью летели вниз, падая и переворачиваясь. Стоял визг, хохот и восторженные крики. Хотя такие забавы нередко приносили и травмы.
       В свободное время, а больше по праздникам, приходили на горки ребята и девчата повзрослей. С собой привозили на веревке лёгкие санки, а чаще приспосабливали колхозные сани, и толпой, садясь в них, съезжали вниз. Иногда строили трамплин, и, въезжая на него, какой-нибудь шутник обязательно старался наклонить сани весом своего тела, чтобы они на скорости переворачивались и вытряхивали пассажиров. Стоял невероятный шум и задорный молодой смех от шуток, выдумок и бодрящего, свежего, морозного воздуха.
       К вечеру надо было возвращаться домой и, если это были не каникулы, ещё и готовить уроки при свете керосиновой лампы. Керосиновой она называлась потому, что в ней горел кнот (фитиль), опущенный в керосин. Чтобы свет от лампы был ярче, её нужно было постоянно чистить от копоти. Мне часто приходилось заниматься этим. Я снимал стекло, осторожно вытаскивал его из ажурных, гибких металлических зубчиков и мягкой, чистой, сухой тряпицей натирал до блеска, очищая от сажи. Выкрутив специальной ручкой кнот из лампы, подрезал его, освобождал от обугливавшейся ткани, снимал нижнюю металлическую часть лампы в виде плоской банки и заливал туда керосин, стараясь не пролить и не заполнить ёмкость до самого верха.
       Керосин у нас всегда хранился в чулане, в большой стеклянной бутыли, оплетённой лозой. Брать керосин отец разрешал только из неё, чтобы не налить какой-нибудь другой жидкости, например, солярки, которая сильно коптила и засоряла кнот. К тому же был случай, когда я, однажды перепутав, налил в лампу бензин и попытался её разжечь. Она сразу же резко вспыхнула. Хорошо, что это было во дворе дома и не случилось беды. Когда керосин заканчивался, отец на лошади привозил его из Гамалеевского магазина, а если не было возможности съездить, то ходил пешком и приносил около пяти литров в специальной канистре.
       Помнится, что всегда к вечеру мороз обязательно крепчал, на горизонте солнце отливало малиновым диском, причудливо освещая сугробы. На них извилистыми синими полосами стелились тени от стволов деревьев. Нагулявшись на морозе, обессиленные, с застывшими ледяными катышками на одежде мы возвращались домой розовощёкие, довольные и безумно голодные.
       Мама, поворчав на нас за то, что мы долго гуляли, приказывала нам снимать мокрую одежду, переодеваться в сухую и садиться за стол. Сама тем временем нарезала краюшками хлеб, наливала по миске горячих наваристых щей и подавала на стол.
       Перегоняя друг друга, мы с большим удовольствием после морозного воздуха уплетали первое блюдо. Видя наш аппетит, мама рогачом (у нас называли его вилками) доставала из печи чёрный чугунок, накрытый такой же прокопчённой сковородкой, где долгое время томилась картошка со свиным салом. Водрузив его на деревянный кружок-подставку, лежавший на столе, просила нас, чтобы мы сами накладывали себе картошку, а она, пока на улице ещё не стало совсем темно, уходила поровать скотину. Быстро расправившись со щами, мы снимали сковородку с чугунка, из которого сразу же шёл горячий пар, и по всей хате разливался ароматный запах, утомившейся в натопленной печи картошки. Поев её, запивали компотом, приготовленным из скрыльков (сушёных яблок) и груш. Но ещё был и десерт! Из тех морозовых яблок, которые я утром принёс с сеновала. От еды наши животы уже заметно выросли, но отказываться от яблок, лежавших рядом, не хотелось никому. Откусывая толстую, слегка натянутую коричневую кожицу, чувствовали лёгкий аромат осеннего сада. Яблоки изнутри искрились влажной белизной, и от их мякоти по пальцам проливался нежный сок, который мы с удовольствием слизывали, не давая «пропасть добру». Добравшись до середины яблока, аккуратно вытаскивали сердцевину вместе с хвостиком, в ней находили зрелые, ярко-коричневого цвета семечки. Их не выбрасывали, а собирали для посадки и для птиц, прилетавших к дому.
       Пообедав, стали готовиться к вечеру. Зимние дни очень коротки, солнце быстро уходит за горизонт, наступают сумерки, незаметно переходящие в ночь. А надо было ещё выучить уроки, почитать книги, взятые накануне в школьной библиотеке. Любили слушать, когда их читал отец, а мы, усевшись поудобнее в тёплой комнате, сунув босые ноги в валенки, слушали его. Когда он уставал читать или его ждали тетрадки учеников, он отдавал книгу нам и просил, чтобы мы продолжали читать вслух. Сам тем временем, сидя за столом, проверял контрольные работы, готовился к очередным занятиям и одновременно слушал нас.
       Книгу читали по очереди, нетерпеливо выпрашивая её друг у друга, чтобы похвастаться перед родителями своим умением читать. Мама в соседней комнате готовила чугуны, в которых была сырая, неочищенная, но вымытая от грязи картошка. Она шумно заливала её холодной водой, отодвигала подальше от двери, чтобы за ночь картошка не замёрзла в чугунах, а утром ставила в печь. Управившись со своими делами, приходила к нам и, слушая чтение, как учительница, делала замечания о правильности ударений и произношения слов. Иногда вместе с отцом посмеивалась над нашим чтением.
       Читать забирались и на печь, ловко сбросив с босых ног валенки, и прихватив с собой одну из керосиновых ламп. Чтобы хорошо падал свет, её ставили на каменок печи. Фитиль лампы, потрескивая и слегка коптя, освещал все тёмные уголки, отбрасывая причудливые тени наших вихрастых голов. От пламени на потолке образовывался тёмный, а за долгие годы почерневший прокопченный круг. Книги были о природе, о животных, о фантастических приключениях путешественников, о проказах таких же, как мы, ребятишек. Читая их, сравнивали свои родные места и окружавший нас животный мир с тем, о чём было повествование. Мечтали о далёких путешествиях и тёплых летних днях в своём посёлке во время каникул.
       На печь мы отправлялись не только читать и спать, но и лечиться. Часто зимой, после того как возвращались с улицы домой мокрые, с замёрзшими руками и ногами, мама заставляла нас забираться на печь, ставить голые пятки на горячие кирпичи. Обязательно следила, сняли ли мы с черены укрывавшую её подстилку. Кирпичи просто обжигали пятки, казалось, что становишься на раскалённое железо. Чтобы привыкнуть к такому жару, попеременно прикладывали ноги и через несколько секунд вновь поднимали до тех пор, пока уже могли терпеть такой жар. Это нас спасало от болезней. Ведь бывая на льду болот, часто проваливались и черпали воду в валенки, не думая после этого бежать домой, зная, что переобуться в сухую обувь не удастся.
       Лёжа на печке, слышали сквозь монотонный голос читающего гулкие звуки сурового ветра и шорох снега начинающейся метели. Разомлев от тепла, находясь среди родных людей, ограждённые от бушующей стихии за окном толстой стеной дома, чувствуя на себе незримую любовь родителей, мы начинали засыпать. Веки незаметно тяжелели, слипались…